|
 |
|
| 17-Й ГОД СМУТЫ |
|
НАША РАССЫЛКА:
ПОИСК ПО УЗЛУ:
|
|
|
|
| |
|
«Жид языком речист, да на руку нечист» |
|
|
| |
|
|
|
| |
ОХОТНИК
Эндрю Макдоналд
(Продолжение)
VI
Хотя Оскар не мог избавиться от ощущения бессмысленности своих действий, но он твердо решил устранить всякую небрежность. Он готовился ликвидировать конгрессмена Горовица, и очень тщательно. Напряженно думая, он долго расхаживал взад и вперед. Ударяя кулаком по ладони другой руки, Оскар все более и более возбужденно перебирал в голове различные решения и намечал планы.
Зазвонил телефон. Это была Аделаида.
– Привет, любовь моя. Моя мама разболелась, и тут такой беспорядок. Я думаю, мне лучше остаться, по крайней мере, до вторника. Ты не возражаешь?
– Конечно, я против, малыш. Но делай всё, что считаешь нужным.
Аделаида попросила Оскара позвонить в ее офис в понедельник утром и сказать, что она заболела гриппом и слишком плохо себя чувствует, чтобы подойти к телефону.
– Как же ты объяснишь своё обычное великолепное, яркое и веселое появление в офисе в среду? После гриппа ты должна выглядеть бледной, утомленной и вялой.
– Я рассчитываю на тебя, чтобы произвести желательный эффект, если ты замучаешь меня до полусмерти во вторник ночью, дружок, – шаловливо засмеялась она.
– Ну, ласточка, ты знаешь, что я сделаю для тебя всё, что в моих силах. Но ты от этого только расцветаешь! Чем чаще мы занимаемся любовью ночью, тем лучше ты выглядишь на следующее утро, и тем бледнее я. Полное воздержание – единственный способ заставить тебя выглядеть бледной.
Звонок Аделаиды несколько изменил планы Оскара. Хотя он не хотел ускорять выполнение операции с Горовицем, было бы прекрасно, если бы ему удалось закончить все до возвращения Аделаиды. Ему становилось все труднее делать вечернюю работу, не возбуждая любопытство Аделаиды, когда она была в городе.
Горовиц, насколько знал Оскар, был ночным существом, «совой». В прошлом году Оскар не раз замечал его фотографию в разделе «Стиль», и встречал конгрессмена раньше в том же самом ресторане на Капитолийском холме, из которого он вышел следом за Джонсом. В первый раз он пригласил Аделаиду в это заведение на обед, когда хотел произвести на неё впечатление. Но он не считал, что будет разумно ходить туда постоянно. Трудно было предположить, сколько времени пройдет, пока Горовиц появится там снова. Кроме того, это было такое место, где каждый оглядывается кругом, чтобы посмотреть, кто сидит за другими столами. Один Оскар в прошлый раз чувствовал себя там бросающимся в глаза, даже сидя за растением. Ему нужен был какой-нибудь способ заранее узнать, где Горовиц будет в нужный вечер.
Стоило мелькнуть этому вопросу в голове Оскара, как ответ нашелся. Карл Перкинс давно приглашал Оскара сходить с ним на один из приемов, которые кто-нибудь из крупных оборонных подрядчиков и столичных консалтинговых фирм, как казалось, почти каждый вечер устраивал для своих друзей из правительства. «Это даст тебе шанс встретить некоторых из наших лидеров Конгресса, – шутил Карл, зная стойкую неприязнь Оскара к политикам. – Там их всегда крутится с десяток».
То, что Оскар был трезвенником, было лишь одной из причин, почему он никогда не принимал приглашений Карла. Но теперь он вспомнил последнее из приглашений, которое Карл сделал во время их телефонного разговора в прошлую среду. Речь шла о компании «Дженерал Дайнемикс», получившей новый контракт в миллиард долларов, и отмечающей в понедельник это событие. «Это будет большой пир, – сказал Карл. – Там будет вся верхушка. И Оскар знал, что конгрессмен Стивен Горовиц, демократ от штата Нью-Йорк и, между прочим, председатель Комитета по делам вооруженных сил конгресса США, почти наверняка также там будет.
Оскар позвонил Карлу домой. Когда они закончили обсуждать детали документов по текущему контракту Оскара, что было предлогом для звонка, он сказал:
– Хорошо, я надеюсь получить кое-какие предварительные результаты по новому образцу антенны к понедельнику. Может нам перекусить вместе в понедельник вечером, и я покажу тебе, что получится?
– Спасибо, дружище, но я не могу. Я должен быть в понедельник на пьянке «Дженерал Дайнемикс». Почему ты не разрешаешь мне пригласить вас с Аделаидой как своих гостей?
– Где это будет? – неуверенно ответил Оскар, как будто обдумывая, не принять ли это приглашение.
– Зал для приемов, бельэтаж в отеле «Шорхэм». Начало в восемь часов.
– Спасибо за приглашение, Карл, но думаю, лучше не надо. Ты знаешь, что я – не любитель вечеринок.
– Ты должен иногда давать Аделаиде передохнуть и выводить ее на люди. Она слишком симпатичная, чтобы ты держал ее взаперти для одного себя.
– По правде говоря, Аделаида тоже не любит ходить по вечеринкам. Потом у нее сегодня страшно болит голова, и она боится свалиться с гриппом.
– Ох, Оскар! Лучше попроси ее не ходить на работу, пока все не пройдет. Сейчас я не могу позволить себе заболеть гриппом. Я буду слишком занят, пока мы благополучно не проведём новый финансовый законопроект через Конгресс. Я планирую провести большую часть следующей недели, выступая в Комитете по делам вооруженных сил.
Оскар улыбнулся. Карл не мог знать, что Оскар собирался сильно изменить его планы.
После завтрака Оскар поехал к отелю «Шорхэм», чтобы оценить обстановку на месте. Перспектива атаки снаружи выглядела призрачной. Дорожное движение у отеля было очень оживленным. Можно было слишком легко застрять, пытаясь скрыться с места нападения на автомобиле. Весь тротуар перед отелем был открытым пространством, и всё кругом залито светом. Не было никаких теней, чтобы болтаться вечером. Оскар насчитал шесть полицейских патрульных машин в пределах 100 метров от главного входа. В этом отеле все время слишком много важных шишек, и слишком строгая система охраны. В любом случае Горовица, которого всегда сопровождал шофер-телохранитель, несомненно, привезут прямо к главному входа и заберут на том же самом месте. Там нет никаких шансов, за исключением атаки смертника.
Внутри обстановка казалась немного более обнадеживающей. Главный вход в зал для приемов на бельэтаже находился в боковом коридоре. Оскар проскользнул в затемненную комнату, которая не была заперта, включил свет и осмотрел выходы. Было несколько служебных дверей, но ни одной, отмеченной буквами «Ж» или «М». Это означало, что гости должны будут использовать туалетные комнаты в дальнем конце бокового коридора.
Какова вероятность, что Горовиц захочет пойти «пи-пи» в течение вечера? Оскар задумался. По крайней мере, вечером будет оживленное движение между танцзалом и туалетными комнатами, и будет гораздо легче пробраться внутрь без приглашения. А если бы Оскар сможет войти в зал, то, видимо, сможет подобраться к Горовицу, настолько близко, насколько захочет. И что тогда? Попробовать подлить что-нибудь в бокал Горовица?
Оскар скривился. Это больше похоже на сказку. Кроме того, он слишком рисковал, входя в зал: Карл или еще какой-нибудь знакомый из Пентагона могли опознать его, а Оскар не хотел, чтобы там вообще знали о его присутствии. Если Горовиц будет убит, полиция обязательно тщательно проверит каждого участника приема.
Он выключил свет и прошел к мужскому туалету в конце коридора. Он был роскошно оборудован: раковины установлены в широких, мраморных тумбах, и имелась даже машинка для чистки обуви.В отгороженной части туалетной комнаты находился также двойной ряд металлических шкафчиков; возможно, комната служила раздевалкой для мужского персонала отеля, и в этих шкафчиках хранилась уличная одежда. Место позади шкафчиков было слабо освещено и очевидно могло использоваться как укрытие, но Оскар отбросил эту мысль. Любой посетитель туалета мог заглянуть за шкафчики просто из праздного любопытства.
В противоположном от входа конце туалетной комнаты была еще одна дверь, вероятно, в кладовую. Оскар подергал ручку. Было заперто. Замки были коньком Оскара. Он вынул из кармана пиджака маленькую пластмассовую коробочку, выбрал инструмент, и через 15 секунд дверь была открыта. Это была кладовая, довольно большая, но пустая, с толстым слоем пыли на полках.
Это уже было интересно! Так как кладовая не использовалась, было очень маловероятно, что сотрудник отеля откроет её перед или во время приёма. Оскар вошёл внутрь и закрыл дверь. Через жалюзи вентиляции в верхней панели двери ему было видно полтора метра пола, покрытого плиткой, прямо перед дверью туалета. Он попробовал согнуть внутренний край створки жалюзи, чтобы увеличить обзор, но металл был слишком твердым для его пальцев.
Он открыл дверь, чтобы стало немного светлее, и разглядел крюк вешалки, ввернутый в заднюю стену кладовой: такой тяжелый, старомодный, отлитый из стали.Оскар отвинтил крюк, затем просунул его конец между двумя створками жалюзи и налёг всем телом. Потом закрыл дверь и посмотрел изнутри снова. На сей раз он четко просматривал большую часть туалета, а на жалюзи с внешней стороны двери не осталось никаких следов его ручной работы. Прежде чем он уйти, Оскар вырвал чистую страницу из карманной записной книжки, свернул её в плотный валик, и втиснул его в отверстие для фиксирующей пластины в косяке двери. Он отрегулировал положение валика так, чтобы дверь была заперта, но могла быть открыта сильным толчком.
Оскар снова задержался у входа в зал приемов заглянул в него, чтобы ещё раз осмотреть. Ему не нравилось, что придется зависеть от желания Горовица воспользоваться туалетом – и ещё от того, останется ли он в туалете один хотя бы на несколько секунд, однако мысль быть замеченным на приеме нравилась ему ещё меньше. Лучше, подумал он, ждать Горовица в туалете и рискнуть упустить его, чем рисковать быть увиденным. Если Горовиц не появится, то позже его можно будет подкараулить где-нибудь еще.
На пути вниз к фойе Оскар обдумал ещё одну возможность: подложить бомбу в зал и взорвать всех участников приема.Это был небольшой квадратный зал со стороной около пятнадцати метров и подвесным потолком из плит. Он мог проникнуть сюда вечером с несколькими чемоданами, полными взрывчатки, и за пять минут установить где-нибудь на потолке бомбу с радиоуправляемым детонатором. Незнакомец, вносящий пару чемоданов в гостиницу в любое время дня, не должен вызвать никакого любопытства.
Он продумал мысль о бомбе, пока ехал домой, и, в конце концов, отверг её. С одной стороны, у него не было под рукой никакой взрывчатки, и чтобы достать её по обычным каналам могло потребоваться больше двух дней. Он не хотел делать дело в спешке. Оскару также была не по душе массовая бойня, в которой, возможно, погибнет Карл и другие невинные люди. Хотя было бы неплохо на будущее иметь в запасе взрывчатку. Оскар решил обдумать это позже, когда будет время.
В понедельник Оскар сходил за покупками. В двух театральных магазинах он купил парик, пару очков с простыми стеклами, набор грима и различные детали для маскировки из волос: бородки-эспаньолки, усы, бакенбарды, длинные бачки и так далее.
Дома Оскар убедился, что надетый парик превращает его из блондина в настоящего брюнета. Завершило превращение небольшое количество краски из гримерного набора, которую он нанес на свои брови, изменив их цвет. Очки с простыми стеклами изменили его внешность ещё больше. Изучая маскировку в зеркале, Оскар был удовлетворен всем кроме одной детали: шрам на левой щеке остался таким же заметным, как и раньше, а ведь это именно та деталь, которую обязательно запомнят свидетели.
Он приклеил длинные бакенбарды и бачки. Они удачно закрывали шрам, но контраст был слишком резким, особенно из-за пронзительных серых глаз, сверкающих из темных волос. Оскар оторвал бакенбарды и начал пробовать другие материалы из гримерного набора. Наконец, он остановился на большом пластыре – бородавке и нескольких поддельных прыщах. Они не закрывали шрам полностью, но достаточно нарушали его так, что случайный свидетель увидел бы лишь очень плохой цвет лица, а не шрам.
Оскар был почти уверен, что любой полицейский фоторобот, составленный по показаниям свидетелей, будет достаточно далеким от оригинала и, значит, безопасным. С другой стороны не было никакого способа, которым он мог делать себя действительно неузнаваемым для тех, кто его знал, по крайней мере, не так быстро. Форма его головы, размер и положение ушей, фигура и осанка были так характерны, что друзья не раз узнавали его издали в толпе, увидев спину. «Очень плохо, – подумал Оскар, – что я не один из тех невыразительных, неприметных маленьких человечков, которых никто никогда не замечает».
Своё оружие он подготовил днём раньше. Во-первых, это была гаррота – удавка, которую он смастерил сам из части стального тросика, такого же прочного, как струна для фортепьяно, но более гибкого, с деревянными ручками и скользящим замком, который удерживал петлю сжатой, пока захват не отпускался. Он собирался использовать гарроту, если бы подкараулил Горовица в туалете одного. Её преимуществом была полная бесшумность.
Другим его оружием был пружинный шприц для подкожного впрыскивания в корпусе от шариковой ручки. По внешнему виду ручка была совершенно обычной, но при нажатии кнопки с одного конца, с другого конца на сантиметр выскакивала тонкая медицинская игла, и мощная пружина через иглу впрыскивала содержание шприца под кожу объекта. Оскар зарядил шприц миллилитром концентрированного раствора синкурина, быстродействующего мышечного релаксанта.
Если незаметно ткнуть этой ручкой в ногу, ягодицы или спину человека в переполненной комнате, жертва почувствует укол иглы и жжение препарата, и, вероятно, вскрикнет и обернется, чтобы посмотреть, что случилось, или шлёпнет по месту укола, как при укусе насекомого, но ноги у него отнимутся, и он беспомощно упадет на землю через десять секунд, а уже через тридцать секунд наступит полный паралич. Затем от удушья неизбежно наступает смерть. Если убийца сохранит хладнокровие и притворится, что он ни при чём, свидетели, возможно, даже не заметят ручку в его руке.
Оскар хотел использовать ручку, если бы он не смог остаться с Горовицем один на один, но удалось бы подобраться к нему поближе в толпе.
Последнее, что Оскар сделал перед отъездом из дому – нанес на пальцы обеих рук прозрачный, быстросохнущий лак из распылителя. От лака его пальцы казались жесткими и сухими, но он не боялся оставить отпечатки пальцев при случайном прикосновении к чему-либо. Лак хорошо держался несколько часов. Он использовал лак и перед субботней разведкой в отеле.
Когда Оскар доехал до отеля «Шорхэм», то почувствовал знакомую напряженность и холодный пот и обрадовался: его беспокоило отсутствие этих старых знакомых перед тем, как он пристрелил Джейкобса, и Оскар боялся, что без них станет слишком неосторожным. Вероятно, подумал он, разница была в том, что он действовал против Джейкобса в приступе ярости, тогда как все другие его действия – и это также – были намного более обдуманными.
Ко времени, когда Оскар оказался на уровне бельэтажа в отеле, вскоре после восьми часов, его напряженность и нервозность сменились обычным ледяным спокойствием. Около десятка человек стояли в коридоре у входа в зал приемов, и у некоторых из них в руках были бокалы с выпивкой. Оскар быстро отметил, что у всех людей с бокалами на лацканах пиджаков прикреплены таблички с фамилией. Два человека, стоящие в дверях, похоже, следили за порядком, а когда он миновал открытый дверной проем, то увидел регистрационный стол рядом с входом, где проверялись приглашения и раздавались таблички с фамилиями. Не было никаких шансов попасть внутрь в данный момент, но обстановка немного позже к вечеру могла измениться. Оскар пошёл дальше по коридору к туалетной комнате.
Когда Оскар вошёл, в туалетной комнате было два человека. Он занял место у одного из писсуаров и стал ждать, чтобы люди ушли, и он смог войти в кладовую. К несчастью для Оскара, посетители постоянно входили и выходили из туалета. Он пять минут простоял у писсуара, и все еще не было никакой возможности войти в кладовую. Оскару начало казаться, что на него обращают внимание. Он отошёл от писсуара и занял кабинку.
Под дверью кабинки он видел достаточную площадь пола, чтобы контролировать большую часть туалета. Однако еще через 20 минут он начал отчаиваться, что можно остаться одному в комнате, не говоря уже о том, чтобы оказаться только вдвоем с Горовицем. Он не мог избавиться от мрачного подозрения, что каждый участник приема перед приездом в отель целый вечер пил пиво.
Наконец, в поле зрения Оскара не осталось никаких ног. Он встал и оглядел комнату. Дверь кабинки в дальнем конце ряда кабинок была закрыта, но сама туалетная комната была пуста. Оскар быстро подошёл к кладовой и уже положил руку на ручку двери, когда входная дверь туалета снова со стуком открылась позади него. Проклятье! Он обернулся, готовясь вернуться на свой пост в кабинке.
Человек, идущий к писсуарам, посмотрел ему прямо в глаза, и сердце Оскара на секунду замерло. Это был конгрессмен Стивен Горовиц. Оскар старался не дать волнению отразиться на лице, когда он и Горовиц проходили мимо друг друга. Сколько у него есть времени, пока кто-нибудь еще не войдёт в комнату, или, наконец, выйдет человек из кабинки? Десять секунд? Он был бы счастлив иметь пять секунд. Теперь или никогда!
Оскар бесшумно развернулся на каблуках, когда Горовиц дошел до писсуаров и начал возиться с ширинкой. Одним плавным движением Оскар выдернул гарроту из-под пиджака, накинул петлю на шею Горовица и рванул ручки в стороны.
Когда руки Горовица инстинктивно устремились к горлу, Оскар натянул ручки изо всей силы, которая только была в нем. Проволочная удавка оторвала маленького человечка от пола, и его ноги дико забились в воздухе. Не ожидая, пока Горовиц перестанет сопротивляться, Оскар свирепо дернул гарроту к себе и швырнул его в ближайшую кабинку. Удерживая все еще бьющегося Горовица одной рукой, Оскар запер дверь кабинки как раз в тот момент, когда дверь туалета, открываясь, стукнула еще раз. Он вдавил Горовица в унитаз, а затем всем телом уселся на него сверху. Он надеялся, что никто не заметит две пары ног под дверью кабинки.
Хотя казалось, что прошло много времени, но вряд ли больше чем через десять секунд по телу Горовица пробежала последняя конвульсивная дрожь, и его борьба за воздух и жизнь прекратилась. Оскар увидел лужу мочи, расползающейся по полу кабинки, когда опорожнился мочевой пузырь его жертвы. Оскар держал Горовица еще две-три минуты, а затем прощупал его пульс. Пульса не было. Потом взялся за голову человека и с трудом освободил замок гарроты. С тросика, который глубоко врезался в шею Горовица, закапала кровь, и Оскар торопливо вытер её комком туалетной бумаги.
Со стороны раковин слышались звуки льющейся воды, но Оскар не мог разглядеть никаких ног рядом со своей кабинкой. Стараясь не ступить в мочу Горовица, он проскользнул под перегородкой в соседнюю кабинку, оставив Горовица сильно отклонившимся к стене, но все же сидящим на унитазе. Перед выходом из своей кабинки Оскар для видимости спустил воду в туалете, затем пошел к раковинам, чтобы помыть руки и проверить свой парик.
Пока Оскар стоял перед зеркалом, поправляя галстук, и незаметно проталкивая гарроту в более надежное место в пиджаке, еще двое мужчин вошли в туалетную комнату. Один направился прямо к писсуарам, но другой стал осматривать комнату, как будто искал кого-то, а затем встал у противоположной стены напротив кабинок и сложил руки на груди. Оскар никогда раньше не видел этого человека, но был уверен, что это телохранитель Горовица.
Пока Оскар сушил руки, он заметил, что лужа мочи из кабинки Горовица явно распространилась на плитки за дверью. Когда он выходил из туалета, то услышал, как в туалете, наконец, раздались звуки спускаемой воды в другой занятой кабинке. Сейчас начнется представление!
Сворачивая за угол в конце коридора и оставляя за спиной завсегдатаев вечеринок, Оскар бросил взгляд на часы. Он пробыл в туалете всего тридцать две минуты, из них последние пять – с Горовицем.
VII
– Оскар, я хочу познакомить тебя с Гарри Келлером. Он поможет тебе разобраться с оформлением новых документов, подтверждающих соответствие контракта программе борьбы с расовой дискриминацией. Он – наш эксперт. И он – мой единственный знакомый, который еще больший расист, чем ты. – Карл усмехнулся, представляя большого, крепко сколоченного темноволосого мужчину с огромными, грубыми руками.
– Ты шутишь, – ответил Оскар, протягивая руку незнакомому человеку, вошедшему в кабинет Карла. – Все ваши люди в отделе позитивных действий, с которыми я до сих пор имел какие-либо отношения, просто влюблены в пидоров и черномазых.
– Оскар! – охнула Аделаида. Оскар забежал в кабинет Карла специально, чтобы забрать Аделаиду, машина которой была в ремонте, но воспользовался возможностью, чтобы пожаловаться Карлу на новую пачку бланков, которые ему прислали из Пентагона.
Гарри засмеялся, а Карл сказал:
– На прошлой неделе после того, как Гарри услышал новость о Горовице, он на следующий день раздавал сигары в офисе, хотя все остальные «приспустили флаги» в знак траура.
– Ты тоже? Вопрос Оскара был обращен к Карлу.
– Ради приличий, Оскар, ради приличий. В конце концов, этот тип был главой Комитета вооруженных сил Конгресса, и все наши зарплаты зависели от него.
– Для некоторых людей здесь это было большим, чем соблюдение приличий, – возразил Гарри. – Одно ничтожество в моем отделе, по имени Мак-Ганн, на самом деле прослезился и засопел во время хвалебной речи в память Горовица, которую передавали по местному радио во вторник. Когда госсекретарь дошёл в своей речи до места о том, как много сделал Горовиц для продвижения расового равноправия в вооруженных силах, Мак-Ганн действительно зарыдал. Так что у нас есть человек, который действительно сочувствует нашим цветным собратьям.
Оскар щелкнул пальцами, кое-что вспомнив:
– Мак-Ганн! Это же имя того человека, который прислал мне в прошлом году лицемерное письмо, когда я не заполнил все пустые места в анкете отдела по борьбе за расовое равноправие.
– Это на него похоже, – ответил Гарри. – Он любит изучать ответы в этих анкетах с лупой в руках, стремясь отыскать малейший признак плохого отношения к мерам правительства, защищающим меньшинства.
– Человек просто старается выполнять свою работу и продвинуться, – заметил Карл. – Он знает то, что здесь требуется для продвижения, и это больше, чем может быть сказано тебе.
– Ты знаешь, что отмочил этот парень? – Карл показал большим пальцем на Гарри и повернулся к Оскару. – На прошлой неделе ФБРовцы рыскали по всему Пентагону, потому что на приеме, когда был убит Горовиц, было очень много наших парней. В то время как другие люди отнеслись к расследованию очень серьезно и старались изо всех сил отвечать на вопросы ФБР, Гарри донимал всех в офисе шуточками про черных. И умудрился схлопотать себе официальный выговор от руководителя своего отдела.
Гарри на это ответил вопросом:
– Скажите, Оскар, Вы знаете, какие три самых счастливых года в жизни черномазого?
– Жаль, но боюсь, что я не знаю.
– Пока он сидит во втором классе.
Все засмеялись, даже Аделаида. Но потом Карл понизил голос и сказал:
– Ради бога, Гарри, говори потише, когда ты рассказываешь здесь анекдоты про черных. Мне не хочется тоже получить выговор в личное дело.
– Честно говоря, для тебя, Карл, уже поздно. Теперь я могу признаться. Моя настоящая работа здесь состоит в том, чтобы рассказывать анекдоты на расовые темы, а потом отмечать фамилии всех, кто смеялся. После того, как я отправлю свой последний доклад, единственными Белыми служащими, которых оставят, будут Мак-Ганн и я сам.
Все снова засмеялись.
Оскар и Аделаида отвезли Гарри Келлера домой в ответ на его приглашение пообедать с ним и его женой, пока он прочитает Оскару краткую лекцию о том, как заполнять новые бланки Пентагона. Колин, жена Гарри, оказалась приятной, спокойной женщиной лет сорока. Она, похоже, не возражала против обеда с нежданными гостями, хотя сама только что вернулась домой с работы.
После обеда все сидели за кофе и беседовали.
– Как случилось, что вы с вашими настроениями участвуете в программе борьбы с расовой дискриминацией? – спросил Оскар у Гарри.
– Настроения здесь ни при чем. На государственной службе вы просто берете то, что дают, хотя тот факт, что я имел опыт преподавания социологии в колледже общественных отношений, вы знаете, в местном колледже Северной Вирджинии – НВСС, возможно, подсказал им идею назначить меня в отдел позитивных действий. Профессора социологии имеют известную репутацию. Во всяком случае, в течение нескольких лет до того, как я начал работать в Министерстве обороны, я проводил всё своё время в дороге, продавая радиотелевизионное оборудование и посещая клиентов, и мы с Колин слишком часто подолгу не виделись, хотя именно из-за этой работы я встретился с ней в первый раз. Она работает у одного из моих клиентов в Вашингтоне. Так что я подал заявление о приеме на государственную службу, и меня направили в отдел по вопросам соблюдения контрактов в Пентагоне. Я все еще работаю по совместительству в моей старой компании, но теперь только по телефону.
– Почему вы поменяли преподавание на торговлю? – спросил Оскар.
– Преподавать стало слишком тяжело для моей совести. Я просто подошел к той черте, когда уже не мог больше беспрерывно врать и скрывать правду, как от меня требовалось. Вы не поверите, какая идеологическая смирительная рубашка душит каждого преподавателя общественных наук в наше время. Достаточно одного слова, которое может оскорбить какого-нибудь сверхчувствительного представителя национальных меньшинств, и вас вышвырнут за порог.
– Судя по тому, что говорит Карл, вы можете очень скоро снова оказаться на дороге, – заметил Оскар. – Мой опыт общения с этими типами, проповедующими «возлюби черномазого», с которыми вам теперь приходится работать, показывает, что они сами совершенно нетерпимо относятся к любому, кто не разделяет их нездоровые взгляды на мир.
– О, Карл преувеличивает. На самом деле в офисе я умею держать язык за зубами. Просто я был очень доволен, когда этот мерзавец Горовиц получил по заслугам, и не смог сдержаться.
– Но я не понимаю, как вы в состоянии вообще работать в такой обстановке. Я могу понять, как кто-нибудь, вроде Карла, выносит все это, ведь он – наименее чувствительный человек, из всех, кого я знаю. Но должно быть очень трудно для вас держать при себе свои чувства и не иметь возможности что-нибудь сделать или высказаться. У людей с чувствами есть потребность выражать их.
– Полностью с вами согласен, Оскар. Я тоже самовыражаюсь. Только не на работе, или, по крайней мере, не настолько, как бы мне хотелось. В дополнение к моей службе в Пентагоне и подработке я еще тружусь в Национальной Лиге.
– В Национальной Лиге? Я что-то о ней слышал, кажется это – неонацистская группа. Это верно?
– Это зависит от того, что понимать под словом «неонацистская». Это – один из ярлыков вроде «фашиста» или «либерала», которые люди навешивают тому против кого они враждебно настроены. Средства массовой информации называют нас «неонацистами», и, несомненно, там вы и услышали этот термин. Для большинства людей это подразумевает военную форму, знамена со свастикой и крики «зиг хайль». Но это вообще не о нас. Я не имею ничего против военной формы и флагов, но мы их не используем.
– Какими же делами вы занимаетесь?
– Всем, чем угодно, что помогает нашему делу.
– Какому делу?
Гарри немного подумал, а потом медленно начал говорить:
– Наше дело – безопасное и лучшее будущее для нашей расы. Мы хотим, чтобы в один прекрасный день появился Белый мир – Белый мир, который сознает себя и свое назначение; мир, управляемый евгеническими принципами; мир, в котором целью, как семей, так и правительств является улучшение нашей расы; более чистый, более зеленый мир, с меньшим числом, но более совершенных людей, живущих ближе к природе; мир, в котором качество снова преобладает над количеством, в котором жизни людей имеют цель, а красота, совершенство и честь снова обретают значение и ценность..
Прежде, чем Оскар смог ответить, вмешалась Аделаида:
– Гарри, вы говорите точно так же, как мой дедушка. Он – расист в нашей семье. Он думает, что целый мир покатился в тартарары после второй мировой войны, и говорит, что, если бы он знал тогда, что знает теперь, то уехал бы в Германию и пошел бы добровольцем в войска СС вместо того, чтобы воевать в армии Рузвельта.
– Ты должна больше слушать своего дедушку, солнышко, – сказал Оскар. И потом добавил: – Мне нравится ваше дело, Гарри. Вы говорите, что делаете все во имя его успеха. Вы можете рассказать мне об этом подробнее?
– Да, сегодня основные наши усилия направлены на просвещение, а не политику. Мы стремимся пробудить расовую сознательность людей, а затем работать и направлять тех из них, на сознательность которых мы действительно оказываем некоторое влияние. Поэтому мы издаем много материалов с расовым содержанием: книги, журналы, видеоматериалы.. Большинство наших членов – профессионалы, которые могут в какой-то степени участвовать в этой борьбе. Например, я перевожу на английский язык множество материалов с немецкого для нашего издательского отдела и обслуживаю аппаратуру в нашей видеостудии.
– Гарри слишком скромничает, – вставила замечание Колин. – Он создал видеостудию с нуля и достал всю аппаратуру. Всякий раз, когда что-нибудь записывается на пленку, он работает в студии как инженер, ставя освещение, звук, камеры и все остальное. А потом помогает редактировать видеозаписи.
Гарри скромно пожал плечами.
– Это для меня естественная работа. После того, как я начал продавать студийную аппаратуру, мне пришлось изучить, как она работает, и как ее ремонтировать. Когда мы решили, что нужна студия, я смог достать много хорошего, подержанного оборудования для организации студии почти даром.
Сменив предмет разговора, он продолжил:
– Да, а вот Колин – первоклассный снабженец. Всю неделю она работает помощником генерального директора на «KZR-TV», а по выходным занимается офисом отделения Лиги в Северной Вирджинии: покупками, оплатой счетов, банком, связью с членами перед собраниями и всем остальным.
– Вы сказали также, что переводите с немецкого. Ваши родители из Германии? – спросил Оскар. Его немного беспокоил неонацистский ярлык, и он искал связь с образами, которые хранил в подсознании из сотен телевизионных кинофильмов, которые видел подростком: людей с жестокими лицами в черных униформах, зловещий отблеск их моноклей, когда они рявкали приказы с гортанным акцентом, и их подчиненных, натравливающих огромных, свирепых собак на испуганных евреев.Не то, чтобы он верил в реальность этих образов, но, тем не менее, они его беспокоили. Оскара всегда отталкивала жестокость по отношению к людям или животным.
Гарри ответил на вопрос Оскара:
– И да, и нет. Они были из тех мест, что сегодня называются Чехословакией. Они были уроженцами города Пилзен из семьи изготовителей музыкальных инструментов, живших там больше ста лет, а затем переехали в Прагу и жили там до конца второй мировой войны. Я родился там в 1945 году. Моего отца и старших сестер линчевали некоторые горячие сторонники г. Рузвельта из чешского населения, я думаю, после ужасных издевательств. Моя мать никогда не смогла собраться с духом, чтобы рассказать мне подобности, но этот кошмар преследовал ее до конца жизни. В общем, она бежала со мной в Германию, а потом мы переехали в США, когда мне было пять лет.
– Так что вы – чех?
– Нет, немец. Разве это не ясно по моей фамилии? Она немецкая, как и ваша.
Оскар покраснел. Он думал, что его фамилия – английская, и это так и было. Но он знал, что она также была немецкой. Единственное различие состояло в том, что по-английски она писалась с буквы «y», а по-немецки – с буквы «j». Она означала «охотник». Он также понял, что Келлер – это немецкая фамилия, теперь, когда подумал об этом. И он знал, что немец, рожденный в Чехословакии, был не больше чехом, чем еврей, рожденный в Польше, был поляком или швед, рожденный в Китае, был китайцем. Англичане, немцы и шведы были частью одной семьи – германцами, независимо от того, где им привелось родиться, так же как евреи оставались евреями, а китайцы – китайцами, независимо от места рождения или страны, гражданами которой они являлись.
Все это были факты, которые он уяснил себе очень давно. И всё-таки иногда, если он был неосторожен, то сбивался на старый образ мыслей, который внушался ему течение многих лет идеологической обработки в школе, вузе и сфере развлечений. Подстегнутый замечанием Гарри, он подумал и понял, что все грязные ассоциации с «неонацизмом», приложимы к нему также, как и к Гарри. От осознания этого ему стало не по себе, но в то же самое время обострило его желание больше узнать о Гарри и Колин, и их Национальной Лиге.
Он снова сменил тему разговора:
– Вы сказали, что ваша группа хочет добиться безопасного и лучшего, прогрессивного будущего для нашей расы. Нет ли противоречия между этими двумя вещами?
Гарри рассмеялся.
– Было много споров на этот счет. Ясно, что на долгом пути, то есть в течение миллионов и сотен миллионов лет, прогресс являлся результатом борьбы, лишений, бедствий, жестокой «обрезки» и «прополки» материала методом жесткого естественного отбора; другими словами, он был следствием недостаточной безопасности. Те, кто находятся в безопасности, загнивают, а те, кто в опасности – ведут борьбу и развиваются, прогрессируют.
– С другой стороны, – продолжил он, – расам свойственно вымирать. Иногда условия становятся настолько небезопасными, что целая раса погибает. Сегодня условия таковы, что наша раса рискует погибнуть, частично потому что мы размножаемся медленнее других рас в той же самой экологической нише, и частично, потому что мы вступаем в расово-смешанные браки, ведущие к смерти нашей расы. Ясно, что сейчас мы в слишком большой опасности.
– Но, – возразил Оскар, – мы не должны отказываться от общего принципа только потому, что он теперь, похоже, работает против нас. Если мы не можем справиться с существующей опасностью, а другие расы могут, то разве из этого не следует вывод, что делу прогресса лучше послужит их выживание, а не наше?
– Конечно, нет, – слегка раздраженно ответил Гарри. – Прогресс достигается, когда все соперники в игре борются за выживание, и побеждают самые достойные. Наша раса не борется. Она лежит и умирает. Наша работа – пробудить ее. Когда она попробует выжить, то победит все другие расы даже со связанными за спиной руками.
– Безусловно, приспособленность – это более тонкое понятие, чем можно подумать на первый взгляд. Часть приспособленности заключается не только в способности, но и в воле выжить; больше того, в воле, не склонной, чтобы ее усыпил умный и вводящий в заблуждение конкурент. В этом корень проблемы. Нас обманули. Но теперь мы собираемся пробудить самих себя. Это и есть задача Лиги.
– Вопрос о совместимости между безопасностью и прогрессом действительно возникает только после решения проблемы расового выживания. Вот когда у нас появится свой Белый мир, тогда вопрос будет состоять в том, как нам избежать застоя. Есть много способов, ответить на него, и некоторые из наших теоретиков обсуждают эту проблему между собой.
– Но это действительно совершенно другая тема. Возможно, я мог бы несколько больше прояснить вопрос с самого начала, сказав, что мы сначала хотим гарантировать выживание нашей расы, пробудив её и вновь разжечь её естественный боевой дух, а затем переориентировать ее ценности и метод воспринимать вещи так, чтобы раса стремилась продолжать улучшать себя вместо того, чтобы расслабиться, как только конкурентоспособная борьба рас будет выиграна. Частично метод, с помощью которого мы попробуем обеспечить прогресс, несомненно, будет заключаться в изменении наших условий жизни, так же как и наших отношений, так, чтобы мы не могли расслабиться, даже если бы захотели. Как я сказал, у теоретиков есть много разных мыслей по этому поводу.
На Оскара произвела впечатление ясность мышления Гарри. Этот человек мог бы показаться просто старым добрым парнем, с его грубоватой наружностью и манерой шутить, но у него была светлая голова, и он прояснил несколько вопросов, которые Оскар все еще представлял себе довольно смутно. Он сказал:
– Извините, Гарри. Мне кажется, что я спорил скорее ради ясности, когда я задал этот вопрос. На самом деле я не спорю ни с чем, что вы сказали.
– Так-так, вы – старый неонацист, – усмехнулся Гарри – теперь, когда вы раскрыли себя, почему бы вам не поехать на одно из наших собраний и не встретиться с некоторыми другими людьми, с которыми захотите?
Это заинтересовало Оскара, но он все же был осторожен. С учетом своих последних дел, он действительно не мог себе позволить быть связанным с какой-либо группой, за которой могло следить правительство. Он дал Гарри уклончивый ответ:
– Спасибо за приглашение, но я – неактивный человек. Все равно, я хотел бы подумать о некоторых вещах, о которых вы сказали сегодня вечером прежде, чем вы засыплете меня новыми идеями. Ваша мощная логика немного загнала меня в угол. Я все еще не могу понять одного: почему люди из СМИ приклеили вам ярлык «неонацистов» только за то, что вы хотите добиться выживания расы? В конце концов, они тоже Белые.
Гарри и Колин заговорили одновременно.
– Они ни в коем случае не Белые! – первой выпалила Колин. – Буквально все средства массовой информации контролируются евреями, и они же задают тон для всех остальных СМИ. Уничтожение нашей расы – основная задача в их планах.
Видя озадаченное выражение на лице Оскара, Гарри вмешался:
– Сначала, Оскар, позвольте мне исправить ваше впечатление, что я являюсь могучим логиком. Факты, о которых я рассказал вам сегодня вечером – это все, о чем мы в Лиге размышляли в течение долгого времени. Это не значит, что мы умнее всех; просто мы постоянно осознаем некоторые вещи, которые, по нашему мнению, очень важны, и о которых большинство других людей не очень задумывается. Если бы они это сделали, то были бы способны спорить об этих проблемах точно так же, как это делаем мы. Самая большая польза моего членства в Лиге состоит в её влиянии на мое понимание фактов: я смотрю в правильном направлении и осведомлён о вещах, которые действительно имеют значение в жизни.
– Во-вторых, Колин абсолютно права. Новостные и развлекательные СМИ жестко контролируются евреями, а евреи – не Белые. Некоторые из них могут выглядеть как Белые, но ни один расово сознательный еврей не думает о себе как о Белом, а евреи, как группа – наиболее расово сознательные люди на нашей планете, так сказать, с большим преимуществом. Евреи называют своих врагов, а к ним они относят всех, кем не могут управлять, «неонацистами», потому что им стоило больших усилий сделать этот ярлык позорным; они вложили в это слово тяжкий груз чувств и ощущений так, чтобы большинство людей реагировали на него отрицательно, не имея ясного представления о том, что это означает.
Аделаида, которая слушала, не проронив ни слова, прервала свое молчание еще раз:
– Вы опять говорите точно как мой дедушка. Он часами говорил мне о евреях, но я никогда всего не понимала.
Оскар встал. Ему не понравилось направление, в котором развивалась беседа. Одно дело была его борьба против расового смешения, но он не видел никакого смысла в антисемитизме. Он знал, что многие люди не любят евреев, но до сих он считал, что они Белые, и знал пару евреев, которые не любили черных не меньше, чем он сам. Он вспомнил Дэна Левина, одного из своих сокурсников – аспирантов в Колорадо. Ему лично никогда не нравился Левин, который вызвал у него чувство омерзения, но аспирант точно был евреем, и всегда рассказывал анекдоты о черных, даже больше, чем Гарри.
– Гарри и Колин, спасибо вам за обед. Аделаида и я должны бежать. И еще раз благодарю за приглашение, посетить одно из ваших собраний, Гарри. Я подумаю и перезвоню вам позже.
VIII
Оскар действительно намеревался подумать о том, что рассказали Гарри и Колин, но случилось так, что он уже на следующий день оказался крайне занят другими делами. Прошло больше двух недель, прежде чем его мысли вернулись к их беседе. В это время его интерес был прикован к продолжающемуся негодованию по поводу его кампании против расового смешения и убийства Горовица. Прошел уже почти месяц, с тех пор как он убил расово смешанную пару – Тирона Джонса и двух его подруг – а средства массовой информации все еще буквально бились в истерике.
Он все еще не мог понять, отчего это безумие было таким неистовым и долгим. Банды, связанные с наркотиками, каждые два-три дня убивали на улицах нескольких больших городов Америки столько же людей, сколько он убил за всю свою кампанию. Кроме того жертвы этой войны с наркотиками почти все были небелыми и потому пользовались особой любовью СМИ. Несмотря на то, что в недавней перестрелке в Вашингтоне, связанной с наркотиками, было убито пять черных и колумбийский метис, эта история даже не попала на первую страницу выпуска «Вашингтон Пост» следующего дня, который был почти полностью занят сообщениями о расстреле еще одной межрасовой пары в Чикаго, особо охраняемой полицией публичной демонстрации в Манхэттене, устроенной межрасовыми и гомосексуальными парами, требующими большей защиты полиции, и последним заявлениям ФБР о расследовании убийства Горовица. Оскар подозревал, что если через неделю вспыхнет эпидемия чумы и унесет миллион жизней, в средствах массовой информации не будет такого же освещения этого события, по сравнению с шумихой, вызванной его убийством Горовица.
Он пришёл к выводу, что частично всё это объясняется особой порочностью людей, которые избрали журналистику своим занятием. Но помимо роли самих СМИ в раздувании истерии, очевидно, были задеты чьи-то явные интересы, интересы людей, которые почувствовали угрозу или оскорбление в действиях Оскара. Он с удивлением узнал о множестве организованных групп расово-смешанных пар, и даже одной группы, состоящей исключительно из белых мужчин с женами-филиппинками. Когда Оскар прочитал о существовании такой специфической группы, то пожалел, что не посвятил ее членам одну из своих ночных операций.
Потом были гомосексуалисты, которые, несмотря на их общее отвращение к разнополым парам, казалось, испытывали привязанность к расосмесителям, даже в «традиционном» варианте. Группы феминисток, похоже, также были особенно разгневаны его нападениями на смешанные пары. Он не мог понять, какая здесь связь. Получалось, что все духовно обделенные люди, независимо от их болезни, чувствовали, что их интересы совпадают?
Однако церкви, безусловно, оказались наиболее шумными из всех горячих сторонников расосмесителей. Все до единой церкви, от примитивных харизматиков неотёсанного фундаментализма и вкрадчивых унитариев, до самых передовых последователей епископальной церкви, кричали о своем одобрении расового смешения и своей солидарности с теми, кто в него вовлечен. Почти ежедневно группы пасторов и священников проводили на ступенях Капитолия заупокойные службы в память то одной, то другой пары, которых подстрелил Оскар. Если и были группы христиан, которые не шли в ногу с остальными, то ими оказались одна-две небольших православных церкви, паства которых состояла главным образом из пожилых беженцев из Восточной Европы.
Теперь церкви даже официально выступали сообща с группами расосмесителей, гомосексуалистами и остальными вырожденцами. В газете «Вашингтон Пост» появилось объявление на целую страницу о массовом марше на Капитолий для выражения общественной поддержки нового пакета законов, обсуждаемого в конгрессе. Марш, намеченный на середину следующего месяца, подготавливался свежеиспеченным объединением руководителей тридцати или сорока групп. Его назвали «Народным комитетом против ненависти», и в объявлении в «Вашингтон Пост» приводились имена нескольких десятков его членов. Список был переполнен именами епископов, кардиналов, раввинов и священников правого направления.
Законодательство, которое они поддерживали, было подготовлено Горовицем, и он лично представил бы его конгрессу, если бы гаррота Оскара не оборвала его карьеру законодателя. Этот ключевой законопроект назвали законопроектом Горовица в его честь. В нем предлагалось объявить вне закона все организации, которые не принимали в свои члены представителей других рас. Также запрещались все книги, периодические издания и другие печатные материалы, которые могли «разжигать расовую ненависть», и предусматривалось учреждение Федерального издательского совета для изучения и контроля над любыми публикациями, против которых подавались жалобы. Любой человек, заявивший в присутствии свидетелей что-нибудь порочащее о представителе другой расы или враждебно отозвавшийся о членах собственной расы, которые связаны с другими расами, подлежал тюремному заключению на срок до десяти лет.
Средства массовой информации три-четыре раза в неделю проводили опросы общественного мнения и взволнованно сообщали о растущей поддержке общественностью принятия законопроекта Горовица и дополняющего его законодательства. Согласно последнему опросу за это выступали почти 60 процентов опрошенных. Оскару оставалось только качать головой от удивления, с какой легкостью СМИ воздействовали на американский народ. Казалось, им достаточно убедить население, что все выступают в пользу чего-то, и люди, сбивая друг друга, как бараны, бросятся присоединяться к большинству.
Оскар заметил, что Народный комитет размещался в Конгрегационалистской церкви на Коннектикут-Авеню прямо к северу от столичного предместья Джорджтаун. Собрания проходили там практически каждый день, с участием в качестве приглашенных докладчиков религиозных лидеров, членов конгресса, звезд Голливуда и других общественных деятелей. Насколько мог понять Оскар, основная цель этих собраний состояла в том, чтобы обеспечивать постоянный выход на СМИ. Все телевизионные программы новостей показывали отрывки с каждого собрания.
Когда Оскар обдумывал нападение на Народный комитет, он задумался над тем, что убийство им Горовица совершенно не остановило приверженцев расового смешения и их сторонников. Это убийство больше что-либо иное придало им сил в их кампании по переманиванию на свою сторону общественности по принятию массового ограничения гражданских свобод, которое было основной идеей законопроекта Горовица. Он был совершенно уверен, что, если бы застрелил одного – двух самых видных лидеров Народного комитета или взорвал их штаб, средства массовой информации сумели бы превратить это событие в еще один довод в пользу принятия законопроекта Горовица.
Оскар признал, что он – не стратег. Частично причиной этому было слишком большое число переменных, влияющих на принятие им своих решений. Он просто не имел времени или источников информации, необходимых для изучения каждой ситуации и предсказания вероятного исхода своего конкретного действия. Для этого Оскару был нужен генеральный штаб. Ему также требовался руководящий принцип, программа, ясно определенная цель, так, чтобы его индивидуальные действия усиливали друг друга. А потому он действовал на основе инстинкта, нюха, внутреннего побуждения или как это ещё можно назвать.
Да, с этим дело обстояло очень плохо! В данное время он просто должен был руководствоваться своей совестью и, как говорили летчики, лететь, чуя задницей. Разум подсказывал Оскару, что его усилия были бы полезнее, пойди он против покровителей расового смешения, а не его непосредственных участников. У него было такое хорошее ощущение после убийства Горовица, что теперь он действительно очень хотел уничтожить какого-нибудь сенатора, епископа или ректора университета. Это совпадало с общим умозаключением Оскара, что он должен продолжать наращивать конфликт и оставить работу более низкого уровня своим подражателям.
А они в последнее время делали эту работу довольно плохо. Их активность, похоже, достигла пика примерно две недели назад, во время его теракта против Горовица. Теперь газеты сообщали только о четырех-пяти серьезных нападениях в день на смешанные пары по всей стране. Частично спад, наверное, произошел из-за первоначально высокой волны арестов, когда полиция под чрезвычайным давлением СМИ бросила все свои силы на расследование нападений на межрасовые пары. Очевидно, запас необузданных мужчин, которым запала в головы мысль убить парочку расовых предателей по примеру Оскара, и которые побежали это делать без промедления, – запас таких людей иссяк. Активисты, все еще остающиеся на свободе, стали более осторожными. Кто-то в Чикаго – возможно, это даже были несколько человек – казалось, действовал достаточно хорошо, и кроме того, была еще вереница из шести нераскрытых двойных убийств в районе Сиэтла, совершенных одинаковым почерком, но в других местах таких ободряющих примеров было немного.
Другой, и более обнадёживающей причиной снижения числа нападений, очевидно, было то, что несмотря на недавнюю демонстрацию в Манхэттене, расосмесители в некоторой степени попрятались; поэтому на улице просто было не так много целей как раньше. СМИ отчаянно старались противостоять этой тенденции. Журналы у каждой кассы в магазинах самообслуживания пестрели снимками во всю страницу, изображавшими расово-смешанные пары знаменитостей, и так неделя за неделей: то стареющая Элизабет Тейлор со своим последним черным дружком, то звезда баскетбола – черный Клеон Браун – в окружении стайки восхищенных белокурых студенток-болельщиц.Телевизионные сети выгребли из своих фильмотек все фильмы расово-смесительного содержания и крутили их с утра до вечера. Каждый выпуск новостей сделал гвоздем программы беседу по крайней мере с одной расово-смешанной парой, и любые другие гости на телевидении были едва заметны. Но совершенно очевидно, что большая часть расосмесителей была испугана и старалась не привлекать к себе внимания.
Конгрегационалистская церковь на Коннектикут-Авеню представляла собою большой комплекс связанных переходами каменных зданий за старомодной железной оградой с острыми пиками. Оскар дважды проехал мимо ее фасада и сделал несколько снимков фотоаппаратом Полароид. Он заметил двух полицейских в форме, стоящих сверху каменной лестницы, ведущей к главному входу основного здания и предположил, что внутри их еще больше. Потом он медленно проехал по аллее за церковью. Ограда высотой более двух метров также проходила с той стороны комплекса, но вдоль нее рос густой высокий кустарник, и казалось, что ночью будет нетрудно незаметно перебраться с аллеи на ту сторону ограды.
Дома Оскар изучил фотографии церковного комплекса. Он заметил стальные решетки на всех окнах нижних этажей, эту неотъемлемую особенность любого здания в округе Колумбия в наши дни. И почти наверняка каждое окно и дверь были подключены к охранной системе сигнализации. Оскар не знал, проводит ли Народный комитет свои полуоткрытые собрания в главном храме или в отдельной аудитории. В любом случае, только два здания комплекса были достаточно велики для этой цели, и он сразу решил, что в одном из них почти наверняка проходят только занятия воскресной школы. Значит это должно быть главное здание, действительно массивное сооружение. Есть ли какая-нибудь возможность пронести бомбу в здание?
Служебные ворота в ограде на аллее вели к стоянке за зданием пристройки. На двери была надпись «Доставка грузов». Если даже сделать вид, что он привез груз для офиса, то все равно, доставить бомбу дальше пристройки, не вызывая подозрений, не удалось бы. У главного здания, очевидно, был полный подвальный этаж, на что указывала лестница, спускающаяся к двери в подвал сзади, и колодцы для подвальных окон по бокам здания. И снова, решетки и охранная система, похоже, делали проникновение в подвал не более легким, чем на первый этаж. Может, стоило забраться на крышу, а потом войти через неохраняемый чердачный вход?
Оскар ещё раз сходил на разведку, теперь уже вечером. Собрание было в полном разгаре, и по картине освещенных и неосвещенных окон было видно, что оно проходит в храме, на его первом этаже. Три подвальных окна ближе к фасаду здания были освещены, но остальные были темными. Прожекторы на карнизах вокруг здания широкими полосами света более или менее равномерно освещали боковые стороны, и над подвальной дверью был виден яркий фонарь. Однако несколько участков густого кустарника находились по бокам здания в его задней части, и, судя по общему расположению окон в здании, почти наверняка подвальное окно находилось за одной группой кустов.
Он проехал один квартал за церковью, остановил машину в переулке, и пошел назад к аллее, которая проходила за церковным комплексом. В точке, где ограда была сильно затенена высокими кустами, Оскар перелез через нее и затем незаметно пробрался к другой группе кустов поближе к зданию. Присев к земле, он пролез через кустарник и, как и подозревал, оказался рядом с колодцем подвального окна. Проведя рукой между прутьями решетки и ощупав раму окна пальцами, он отметил, что переплет сделан из дерева, а не из металла.
Он приложил фонарик к оконному стеклу и на секунду осветил подвальную комнату, в которую оно открывалось. Это была отделанная комната, с картинами в рамах на одной стене, но на полу и на стальных полках вдоль дальней стены было видно множество картонных коробок. Очевидно, комната использовалась как склад. Это была довольно большая комната, около восьми метров от передней до задней стены, расширяющаяся больше чем вдвое на ширину храма. Дальний конец комнаты, вероятно, находился прямо под кафедрой проповедника. В трех стенах были двери, но все они были закрыты.
Вернувшись в машину, Оскар снова взглянул на часы и с грустью вспомнил, что он планировал поужинать с Аделаидой. Пока он ехал к ней домой, план нападения на церковь был готов.
IX
– Малыш, я уверен, что у тебя лучшая грудь на Восточном побережье, – восхищенно сказал Оскар, наблюдая, как Аделаида наклоняется над столом, чтобы налить ему чашку кофе, а свет свечи подчеркивает линии и ямки ее обнаженного тела. Никто из них не подумал накинуть на себя одежду, после того, как они занимались любовью.
– О, ты проводил исследование?
Прежде, чем Оскар смог придумать остроумный ответ, Аделаида продолжила:
– Вечерами ты, должно быть, занимаешься чем-то действительно интересным. Если это не обследование грудей, тогда что? Ты понимаешь, что заставил меня ждать тебя до девяти часов три вечера подряд? Ты сказал, что сегодня вечером мы пойдём ужинать, и даже если бы работа задержала тебя, ты был бы здесь самое позднее в восемь. Сейчас десять часов, и я снова разогреваю твой ужин. Я знаю, что тебя не было дома, потому что звонила тебе за час до того, как ты добрался сюда.
– Прости меня, малыш, – сокрушенно ответил Оскар. – В последние дни была большая суматоха. Я весь день провёл за компьютером, работая над новым контрактом, и затем накопилось несколько дел по хозяйству, которые пришлось сделать сегодня вечером.
– Ну хорошо, милый. Я не думаю, что ты был с другой женщиной, потому что ты действительно был ужасно страстным, когда приехал ко мне. Мне только жаль, что ты не можешь организовать свой распорядок работы так, чтобы мы могли проводить больше времени вместе. Я начинаю сама себя жалеть, когда вечер за вечером сижу здесь одна в квартире. Почему ты не можешь сделать свои хозяйственные дела, пока я работаю? Я прекрасно знаю ВВС и уверена, что никакой твой контракт с ними не может заставить тебя так напряженно работать, как иногда мне это кажется.
Оскар действительно хотел бы сказать Аделаиде правду. Вместо этого он ответил:
– Я постараюсь устроить всё лучше, детка. Честное слово. А как у тебя дела?
Аделаида говорила с ним из кухни, продолжая готовить ужин. Оскар иногда вставлял свое замечание или отвечал, но его мысли были заняты более серьезной проблемой отношений между ними двумя. Был ли вообще способ поделиться с нею его чувствами и тревогами?
Он вспомнил споры, которые вел с другими летчиками еще во Вьетнаме. В то время средства массовой информации начали усиленно пропагандировать планы и предложения об усилении роли женщин в вооруженных силах. Сначала сторонниками этой идеи выступили феминистки и их друзья слева, позиция которых заключалась в том, что женщины отличаются от мужчин только устройством своих половых органов и могут делать буквально всё, что и мужчины, включая участие в воздушных боях, и нисколько не хуже. Единственной причиной, что женщины ещё не добились этого, было подавление со стороны общества – «дискриминация по полу», которое, с одной стороны, установило барьеры традиций и законов, направленных против женщин, а, с другой стороны, принижает их возможности и промывает мозги, чтобы навязать традиционные женские роли. Если изменить законы и воспитывать маленьких девочек точно так же, как маленьких мальчиков, дав им бейсбольные биты и пистолеты с пистонами вместо кукол, они будут способны, как и мужчины, стать зелеными беретами или боевыми летчиками.
Противниками этой идеи выступали люди, чей единственный аргумент состоял в том, что «общество ещё не готово, чтобы женщины участвовали в боевых действиях». По крайней мере, они были единственными противниками этих планов, кто допускался на форум СМИ, создававшими впечатление, что выступающие против участия женщин в боях не могут отстоять свою точку зрения. Так что прошло немного времени как в США модные политики и бюрократы, и даже кое-кто из военных руководителей с политическими амбициями, тоже подхватили флаг феминисток.
Общее мнение авиаторов – товарищей Оскара – было таково, что позиция феминисток совершенно необоснованна. Были одно-два исключения, но это были ограниченные люди с упрямым характером, от которых всегда можно было ожидать защиты любого противоестественного дела, и чем оно было чуднее, тем лучше. Оскар был уверен, что ни один человек, который участвовал в воздушных боях, действительно не мог считать, что женщина может стать хорошим боевым летчиком, независимо от того, как быстра ее реакция, совершенна координация и насколько остро зрение.
Феминистки утверждали, что мужчины имеют преимущество как бойцы только потому, что у них больше мускулов, но что это преимущество исчезает в тех боевых ситуациях, где мускулы не являются решающими, например, в воздушном бою.Оскар же считал, что мужчины были лучшими бойцами не потому, что имели больше мускулов, нет, мужчины имели больше мускулов, потому, что это давало им преимущество в их естественной роли бойцов. У женщин, хотя они могли быть превосходными атлетами, отсутствовали гормоны воинственности, и более того: инстинкт борьбы, врожденные микронавыки борьбы, отточенные миллионами поколений развития приматов, когда мужчины были охотниками и бойцами, а женщинами – «кормилицами».
Умышленно непорядочный способ освещения этой темы средствами массовой информации, ещё больше укрепил у Оскара стойкое недоверие к журналистской профессии. Но эти споры заинтересовали его и заставили задуматься о психических различиях между мужчинами и глубоких корнях этих различий, скрытых в эволюционном прошлом расы.
Аделаида была умной девушкой, одной из самых умных, которых он когда-либо встречал, и это ему нравилось. Она могла со знанием дела обсуждать с ним некоторые детали его работы над конструкцией антенны, причем даже предложила лучший алгоритм по сравнению с тем, что он использовал в одной серии расчетов излучения. Она также была остроумна и хорошо начитана для своего возраста, и, разговаривая с нею, он мог пользоваться историческими сравнениями, чтобы пояснить свою точку зрения, а она могла ответить на равных. Ум Аделаиды делал её ещё лучшим собеседником.
И всё-таки её ум работал не так, как его, и он видел эти различия, которые могли показаться менее проницательному наблюдателю мелкими и незначительными. С одной стороны, её духовный мир был меньше, а кругозор – уже. Реальностью для неё было происходящее здесь и сейчас; а прошлое и будущее, как и широкая картина настоящего, интересовали ее гораздо меньше. Она была прекрасным практическим работником при выполнении небольших проектов, но картины мировых исторических процессов и их изменение казались для нее нереальными.
Кроме того, Аделаида не умела обобщать. Она видела деревья, а не лес. Она относилась к людям, как к личностям Он, конечно, тоже видел их таковыми, но, кроме того, люди воспринимались им и как члены более крупных категорий: как представители своих рас, общественных классов, религий и групп интересов.Чтобы понять человека, нужно учесть, кем он был, откуда его корни, его жизненные пристрастия, кем он сам себя считает, а не только его индивидуальные черты характера.
Конечно, житейская мудрость была на ее стороне. Каждый, как считалось, должен видеть в других именно обособленные личности. Но Оскар был совершенно уверен, что она не просто приспосабливается к придуманному правилу. Аделаида была не из притворщиц; как раз наоборот. Она не любила создавать ложное впечатление или условности. Ее совершенно не затронули все эти бурные потоки политических и общественных течений.
Оскар вспомнил реакцию Аделаиды, когда два явных «гомика» зашли в ресторан, где они однажды сидели, сели за соседний стол и, держась за руки, стали изучать меню. Хотя модные гомики были счастливы, зрелище их вызвало у Аделаиды чувство непритворного отвращения. Она смеялась над анекдотами о неграх или евреях, если они были действительно смешными. Когда Оскар однажды прочитал ей лекцию о различиях в интеллекте между неграми и Белыми, и шире, о различиях в мыслительных механизмах двух рас, она посчитала его анализ убедительным.
Но когда была убита расово-смешанная пара, она увидела двух убитых людей, а не удар против расового смешения. Он был уверен, что ее реакция была естественной и женской, а не навязанной пропагандой. И еще он отметил такую же общую картину и у других женщин. Все это не означало, что Аделаиду нельзя было убедить принять и, возможно, даже одобрить то, что он делал, только это не могло быть простым делом. И Оскар решил взяться за решение этой задачи.
– Дорогая, представь, что мы не знакомы, и один из черных в Пентагоне приглашает тебя на свидание, скажем, тот капитан, который пялится на тебя всякий раз, когда входит в офис Карла, как бы ты поступила?
Аделаида ответила, когда поставила последние блюда на стол и села:
– Вообще-то он пристал ко мне с этим в первую же неделю, когда я там появилась. А я ему очень любезно ответила: «Спасибо, но я сначала должна провериться у моего доктора, всё ли в порядке. У меня нашли СПИД, но я не знаю, в заразной ли он стадии или ещё нет». Я думаю, что слух об этом прошел, потому что черные больше не делали мне своих гнусных предложений уже больше года. К другим Белым девушкам они пристают все время.
– Ты никогда не говорила мне об этом. Я поражен, как удачно ты отбила у него охоту.
– Это – мой обычный ответ озабоченным черным. Первое, что я узнала в колледже, что ответ вроде этого – единственная вещь, которая на них действует. Они просто не считают отказом вежливое «нет». Это должно быть или «отвали, черномазый!» или что-то вроде моего ответа про СПИД. Первый год в университете штата Айова черные были для меня настоящей проблемой. Я была совершенно не готова к этому. В моей средней школе вообще не было никаких черных – ни одного в целом округе, где я выросла. А в университете их было множество, в основном, из других штатов. Негры от меня просто не отходили, и я чувствовала себя как сучка во время течки. Я не хотела быть грубой, и чтобы меня считали расисткой. И мне также не хотелось встречаться ни с одним из них. Они просто были мне неинтересны. И потом все кругом знали, что девушек, которые соглашались встретиться с неграми, они обычно насиловали, если девушки сами не соглашались. Это называли «изнасилованием во время свидания», но это всё равно было изнасилование, и очень часто групповое. Администрация университета не оказывала девушкам никакой поддержки. Они даже не признавали, что такая проблема вообще существует. К счастью, моя соседка по комнате была в курсе происходящего, и она помогла мне справиться.
– Разве в университетском городке не было никаких групп поддержки Белых девушек? Например, церковных кружков?
– Ты это серьезно, Оскар? Церковные кружки были хуже всего. Они думали, что их задача состоит в том, чтобы спасти девушек, вроде меня, от расизма, а не от изнасилования. Они всегда организовывали танцы и другие общественные мероприятия, и больше всего беспокоились, чтобы на каждом мероприятии можно было найти пару для Белых женщин и черных мужчин. Белым мужчинам, которые появлялись, давали понять, что им там делать нечего. Это было совершенно очевидно! Единственными организованными группами в университетском городке, которые открыто говорили о проблеме насилия, были феминистки, но они, конечно, совершенно не касались расовой стороны проблемы.
– Конечно. Но я уверен, что расовые взаимоотношения в университетском городке помогали им привлекать новых членов.
– Видимо, да. Многие женщины, у которых был плохой опыт общения с мужчинами, особенно с черными, были в ярости, что никто им не посочувствовал и не помог, поэтому они пришли к феминисткам.
– Как же ты сумела не попасть в когти феминисток и не превратилась в мужененавистницу? – Полушутя спросил Оскар.
– У меня был соблазн стать членом одной из групп феминисток в то время, когда я, как первокурсница, чувствовала себя наиболее неуверенно, но только для моральной поддержки. И я наверное стала бы феминисткой, но их программа, даже у наименее воинственных групп, шла гораздо дальше оказания моральной поддержки женщинам. Большинство из них злило не просто отношение к женщинам; они были сердиты, что родились женщинами, а не мужчинами, хотя никогда не признавали этого. Феминистки вели кампанию против изнасилований, но стоило познакомиться с ними поближе, и ты понимала, что, на самом деле, их гнев вызывается тем, что они, как женщины, вынуждены находиться внизу. Грубо выражаясь, они хотели быть насильниками, а не жертвами, кобелями, а не сучками. И так как я всегда счастлива находиться внизу, когда сверху ?хороший мужчина, я не могла разделять их взгляды.
– Я благодарен тебе за это, малыш. Для нашей расы была бы большая потеря, если бы ты стала лесбиянкой.
– Ну, я надеюсь, что, по крайней мере, для тебя, – улыбнулась она. – Я не думаю, что сделала так уж много хорошего для своей расы.
– Да…. Верно. Мы должны сделать кое-что в этом смысле. И серьезно подумать о том, чтобы ты забеременела. Это настоящее преступление против природы для тебя с твоими генами, не иметь пять-шесть детишек.
– Я готова выслушать твои предложения.
– Похоже, что я снова попал в затруднительное положение, – улыбнулся Оскар. Потом он нахмурился. – Ты знаешь, малыш, мне надо навести кое-какой порядок в делах. С моим нынешним планом работ мы действительно не можем вести домашнюю жизнь вместе. Я надеюсь, что смогу решить некоторые вопросы за следующую пару месяцев, что позволит мне стать мужем и отцом с чистой совестью.
– Дорогой, твой распорядок иногда действительно меня огорчает. Но ведь во всем мире мужья с женами воспитывают детей и в худших условиях.
– Спасибо за гибкость, малыш. Одна из причин, почему я люблю тебя – ты кажешься мне способной без жалоб преодолевать почти все трудности, которые могут возникнуть. Но я считаю, что действительно близок к тому, чтобы сделать некоторые изменения, которые пойдут на пользу нам обоим и нашим детям. Я должен сосредоточить свою энергию на этих вопросах еще некоторое время.
Оскар заметил разочарование и боль в глазах Аделаиды, и его душа сжалась от боли. Он не хотел лгать ей, но именно это он и делал. Потому что он действительно не имел никакой ясности в том, что его ждёт впереди. Что он надеялся решить за несколько месяцев? Если он продолжит расширять свою войну против Системы, то за это время, возможно, будет убит или окажется в тюрьме. С другой стороны, было трудно вообразить, как он мог обострить войну после того, что он планировал сделать с Народным комитетом против ненависти. Единственная возможность, казалось, состояла в том, чтобы найти способ продолжить войну легальными или, по крайней мере, менее опасными методами. Но как? Он ни к чему не приходил каждый раз, когда пробовал думать об этом.
Он не знал, что еще сказать Аделаиде. Не было абсолютно никакого смысла рассказывать ей, чем он занимается. Даже если бы Ади идеологически и эмоционально была готова выдержать это знание, она никак не могла помочь; она только испугалась бы и стала волноваться. Все же он чувствовал, что должен кое-что сказать ей. Он не хотел, чтобы она думала, будто он увиливает, потому что не хочет жениться на ней. И он отчаянно захотел, чтобы она поняла его мотивы и разделила его убеждение в том, что он должен бороться со злом, которое угрожает смыслу всего их существования.
Он начал снова, и его голос был серьезен и, вначале, нерешителен:
– Любимая, ты знаешь, как я отношусь ко многим изменениям, которые происходят в нашей стране. Я говорил тебе о многих из них несколько раз: Усиление расового смешения, поток небелых иммигрантов, заполняющий города, все более очевидную нечестность и безответственность политиков, разрушительный настрой в подаче новостей в СМИ и средствах развлечения, разложение нравственности в стране, всеобщее падение дисциплины и стандартов, потеря расового или культурного самосознания со стороны уменьшающегося Белого большинства. Я думаю, что большинство людей более толстокожие, чем я, и их эти вещи не беспокоят. Но они действительно беспокоят меня – и очень сильно. Так сильно, что для меня трудно более серьезно отнестись к чему-нибудь, кроме них. Моя работа стала для меня только способом зарабатывать деньги на жизнь. Она меня не волнует, когда я вижу, что происходит так много других событий – более важных вещей, ужасных вещей, которые требуют моего вмешательства. Трудно планировать на будущее, думать о карьере, когда это будущее все больше приобретает такой вид, что я не хотел бы жить там, или чтобы наши дети жили в таком будущем. Я хочу бороться с этим, малыш. Я чувствую, что я должен бороться с этим. Ничто иное не кажется мне реальным или заслуживающим внимания кроме этой борьбы. Ничто, кроме тебя, конечно. Когда я с тобой, я могу выбросить все остальное из моей головы на нескольких часов. Я могу думать о нас с тобой, здесь и сейчас. Я могу видеть тебя, чувствовать тебя, слушать тебя, обонять тебя. Я могу наслаждаться твоей красотой, твоей мягкостью, твоей женственностью, твоей сексуальностью, твоей любовью. Но когда мы говорим о браке и детях, тогда я должен думать о большем, чем происходящее только здесь и сейчас. Я должен понять, как смогу бороться и одновременно быть надежным мужем и отцом. Это – моя проблема, любимая, и я попытаюсь её решить.
В течение долгих мгновений стояла тишина, и двое смотрели в глаза друг другу. Потом Аделаида сказала:
– Дорогой, ты – необыкновенный мужчина.Ты не похож ни на одного из мужчин, которых я когда-нибудь знала. Но твой подход кажется мне донкихотством. Мне самой не нравятся многие вещи, которые происходят сегодня. Мне не по душе некоторые направления, в которых развивается мир, и я хотела бы изменить их, если бы могла. Но я не могу, и ты не можешь. Мы ничего не можем сделать. Так или иначе, наша ответственность не состоит в том, чтобы думать о мире, а в том, чтобы заботиться о нас самих, насколько это в наших силах. Кругом много грязи, и мы не можем изменить это. Но мы можем жить чистой собственной жизнью, и сделать чистыми жизни наших детей. Это всё, что мы можем сделать.
– Возможно, что даже это много, малыш. Конечно, я уверен, что мы с тобой сможем жить чисто. Но всё здесь разваливается довольно быстро, и я абсолютно не уверен, что мы сможем гарантировать чистую жизнь для наших детей. Они будут расти в стране, в которой их собственная раса едва-едва будет большинством, и страшно раздробленным и расколотым большинством, в то время как меньшинства, по крайней мере, знают, как держаться вместе и сплоченно выражать свои взгляды. Думаю, что если бы я был хладнокровным игроком, я не поставил бы ни цента своих денег на то, что мы сможем сделать что-нибудь, чтобы помешать катастрофе. Но я все еще до конца не уверен, как ты, что ничего уже нельзя сделать. Возможно, я наивный идеалист, но для меня пока есть жизнь, есть и надежда. И я должен попробовать. Мне жаль, что я не могу объяснить тебе, что я чувствую необходимость сделать всё, что в наших силах, независимо от шансов.
Оскар на мгновение задумался, а потом продолжил:
– Я полагаю, ты знаешь о многочисленных групповых изнасилованиях Белых девушек бандами молодых черномазых. Обычно средства массовой информации не очень хотят сообщать об этом, но это преступление действительно становится всё более распространенным. На прошлой неделе, например, произошло изнасилование бегуньи в парке Рок Крик, когда более 20 чёрных подростков схватили девушку и почти два часа много раз насиловали ее прямо на дорожке для бега. Потом они перерезали ей горло и оставили умирать. Эта история не наделала бы такого шума в СМИ, если бы девушка не оказалась племянницей сенатора. Представь, что мы с тобой идём через парк и оказываемся на этом месте, когда происходит изнасилование. Предположим, что я не вооружен, а до ближайшего телефона больше километра. Некоторые мужчины, я думаю, могут сказать себе, что ничего нельзя сделать, только бежать к телефону в надежде, что полицейские приедут через 20-30 минут. Но для меня не будет никакого выбора. Если это девушка моей расы, я должен броситься на этих чёрных тварей и сделать всё, что в человеческих силах, чтобы спасти ее. Если бы я убежал, я не смог бы после этого жить в ладу с самим собой. Я чувствовал бы себя после этого оскверненным и навсегда обесчещенным. Тоже самое происходит для меня с моим миром. Это – мой мир, мир моей расы, и его насилует банда преступников. Я буду чувствовать себя обесчещенным, и не смогу жить в мире с самим собой, если я не сделаю всё, что я могу – даже при том, что выполнение этого может оказаться между нами камнем преткновения.
Аделаида улыбнулась.
– «Я потому тебя люблю, Что дорога мне честь», – продекламировала она.
– Именно, моя прекрасная Лукаста, именно так, – ответил Оскар.
– Но, дорогой, я все же уверена, что ты – идеалист и абсолютно ничего не сможешь сделать, чтобы изменить ход истории. Но я хочу, чтобы ты знал, – и тут голос Аделаиды стал низким и хрипловатым, – что раз ты решил воевать со всем миром, я буду твоей соратницей, если ты берёшь меня с собой. И если ты, безоружный, бросишься прямо в ворота ада, я побегу за тобой изо всех сил, если буду верить, что ты еще любишь меня.
Слезы блеснули в глазах Аделаиды, а Оскар почувствовал такой комок в горле, что не смог сказать ни слова. Он смог только неловко наклониться над столом и сжать её руку. Он задел один из подсвечников, свеча зашипела и погасла. Тогда он резко встал со стула, шагнул к Аделаиде на её сторону стола, пока она сама она вставала, и сильно сжал её в своих объятиях.
Они так и стояли, молча и неподвижно, как скульптура из затененной, сверкающей плоти, освещенная мерцающим светом оставшейся свечи.
| |
|
|
Распечатать 
Сообщить соратнику