|
 |
|
| 19-Й ГОД СМУТЫ |
|
НАША РАССЫЛКА:
«RSS» И «TWITTER»:
| (Памятуйте, что врагу видно, кто читает нас на «Твиттере»!) |
ПОИСК ПО УЗЛУ:
|
|
|
|
| |
|
«Что? Святая Русь под игом жидовским? Не быть сему вовеки!» |
|
|
| |
|
Российский государь Павел I |
|
|
|
| |
ОХОТНИК
Эндрю Макдоналд
(Продолжение)
X
Через два дня к вечеру Оскар был готов к действиям против Народного комитета. Он подготовил инструменты и запасы, да и погода была подходящая: непрерывный дождь загонит людей в помещение и приглушит любой шум, который он мог бы произвести по неосторожности.
Кроме того, группа дала специальную рекламу о своем вечернем заседании. Губернаторы штатов Массачусетс и Висконсин должны были там представить решения государственных собраний своих штатов с призывом к конгрессу принять закон Горовица. Основными докладчиками были заявлены кардинал О'Рурк и раввин Розен из Национального иудейско-христианского межконфессионального совета, наряду с Барри Шапиро из какой-то организации под названием Антиклеветническая Лига при Б’най Б’рит, который к тому же должен был вести заседание. Ожидалось участие и нескольких конгрессменов.
Представителей СМИ тоже будет предостаточно, и это – замечательно. Чем больше этих гнусных сукиных детей он отправит к чертовой матери, тем лучше. К сожалению, сегодня вечером очень вероятно будет присутствие усиленной полицейской охраны. Но единственно, что действительно беспокоило Оскара – это возможность обходов полицейскими аллеи за церковью.
Сначала он проехал по переулку к северу от церковного комплекса. Когда Оскар подъехал к въезду в аллею, его сердце дрогнуло: полицейская машина уже стояла там, закрывая проезд, носом к пешеходной дорожке. Он объехал вокруг квартала. Другой конец аллеи был свободен. Глядя с этого конца аллеи сквозь дождь, который к этому времени усилился, Оскар вообще не смог разглядеть полицейскую машину. Он нашел место для стоянки всего метрах в пятнадцати за аллеей, с другой стороны улицы, и это была просто удача, учитывая большой наплыв участников заседания в церкви. Оскар не нашел других свободных мест поблизости и боялся, что ему придется тащить свой тяжелый и объемистый груз несколько кварталов.
Прежде, чем выйти из машины, он проверил карманы своего плаща: все мелкие вещи, которые были нужны, находились на месте. Потом он подошел к пассажирской двери, просунул веревку с толстой подкладкой под плащ на шею и плечи и осторожно вытащил из пассажирского салона два сорокакилограммовых баллона с ацетиленом, каждый из которых был прикреплен за один конец к веревке. Когда он встал, два баллона свисали до его колен и были прикрыты плащом. Однако он стал вдвое шире в поясе, и даже случайный взгляд с расстояния ближе пятидесяти метров вызвал бы немедленное подозрение. Еще хуже было то, что он совершенно не мог идти нормально. Лучшее, на что он был способен с таким грузом, это неуклюже ковылять.
Он почти выдохся ко времени, когда добрался до нужного места у железной ограды, проковыляв по аллее не меньше сотни метров. К счастью, полицейская машина была все еще достаточно далеко, и он видел только ее очертания в свете фар изредка проезжавших по переулку автомашин. Пока полицейские оставались в машине, они, конечно, не могли его заметить.
Он выскользнул из своей «сбруи» и затем протолкнул баллоны по одному через ограду. Баллоны пролезали с трудом, и один застрял на полпути. Оскару пришлось приложить всю свою силу, чтобы выгнуть пики ограды на ширину, достаточную, чтобы освободить баллон. Потом он сам перебрался через ограду, несколько более неуклюже, чем в первый раз, но зато ничего не выронив из карманов. Сидя на корточках во влажной темноте кустов, он передохнул пару минут перед тем, как снова натянуть веревку на плечи и проползти оставшиеся до здания двадцать пять метров.
Лишь пробравшись через кусты, скрывающие колодец подвального окна, и прижавшись к стене рядом с окном, Оскар смог расслабиться. Теперь осталось сделать пару пустяков. Если бы здесь не было так сыро и холодно, Оскару, пожалуй, было бы даже забавно. Первым делом он вынул из правого кармана свою аккумуляторную дрель, и сверло сантиметровой толщины с отогнутым стержнем. Закрепив сверло в зажимном патроне, он уронил ключ и нащупывал его в грязи и темноте почти минуту, пока не нашел. Пластиковая пленка на пальцах сделала их неловкими и малочувствительными.
Просверлить дырку в деревянной раме окна было делом пары секунд. Потом Оскар протолкнул в отверстие конец пластиковой трубки сантиметровой толщины. Другой ее конец был соединен с одним из ацетиленовых баллонов, который в свою очередь был соединен с другим баллоном метровым резиновым шлангом. Он широко открыл клапаны на обоих баллонах и напрягся, когда газ заревел, вырываясь через трубку в подвал. Для Оскара звук показался таким же громким, как шум грузового поезда, мчащегося на высокой скорости, но он говорил себе, что, наверное, его едва слышно из-за шума дождя в аллее или в храме выше, где проходила встреча.
Он намеревался убрать дрель и установить часовой взрыватель, пока газ выходил из баллонов, но сила потока заставляла пластмассовую трубу извиваться и крутиться настолько яростно, что приходилось ее удерживать в раме окна. Только минут через пять давление в баллонах упало настолько, чтобы он смог без опаски отпустить трубку.
По прикидке Оскара содержание ацетилена в воздухе большой подвальной комнаты уже должно было достичь 10 процентов. Для взрыва достаточно чуть больше 2,5 процентов. К моменту, когда баллоны опустеют, содержание ацетилена в воздухе комнаты должно достичь 12 процентов, при условии, что утечка через двери в остальную часть подвала не будет слишком большой. Во время первой разведки Оскар заметил, что котельная всего церковного комплекса расположена в пристройке, по крайней мере, дымовая труба была лишь у того здания. Поэтому он не слишком опасался преждевременного взрыва газа, просочившегося в часть подвала, где могла находиться печь. Однако, Оскар не хотел задерживаться здесь дольше, чем необходимо, потому что газ просачивался в другие части подвала, и любая искра могла вызвать взрыв.
Он вынул из кармана взрыватель и хотел установить его с задержкой на 30 минут. Взрыватель Оскар сделал сам, скопировав его устройство с взрывателей, виденных им во Вьетнаме. Это была металлическая трубка длиной 15 сантиметров и диаметром в сантиметр. Когда он отвинтил защитный колпачок с одного конца, открылся торчащий винт с внутренним шестигранником. Оскар заранее прикрепил к взрывателю торцовый ключ, чтобы не нащупывать его в кармане. Шариковый фиксатор позволял поворачивать винт на требуемое время: пять минут на каждый «щелчок». Ноль щелчков был рассчитан на мгновенный подрыв, но практически это означало примерно 30 секунд. Установив винт в нужное положение, надо было сильно ударить взрывателем по любой твердой поверхности, чтобы в трубке разбилась крошечная ампула с кислотой, и начался отсчет времени до взрыва.
Оскар как раз вставлял ключ в гнездо, полностью полагаясь на свое сильно ухудшившееся осязание, когда в подвале внезапно зажегся свет. Он в ужасе замер, ожидая взрыва. Однако в тот же миг он понял, что если бы взрыв произошел от включения света, было бы уже поздно. Видимо, выключатель света был современным бесшумным устройством, с ртутным контактом в герметичной стеклянной трубочке. Если бы это был более старый механический выключатель, теперь его, наверняка, уже не было бы в живых: взрывчатая смесь в подвале взорвалась бы от искры при замыкании контактов.
Все эти мысли пронеслись у него его голове в долю секунды. Теперь надо было действовать быстро. Очевидно, кто-то открыл дверь в подвал. Возможно, запах ацетилена проник наверх, или кто-то услышал звук ревущего газа. В любом случае, вот-вот мог зазвучать сигнал тревоги, и начаться эвакуация церкви. Кроме того, при открытой двери, нельзя было рассчитывать, что концентрация газа в комнате останется на взрывоопасном уровне больше минуты.
Не медля ни секунды, он бросил ключ и хлопнул торцом взрывателя по каменной стене. Потом выдернул ацетиленовую трубку из отверстия в раме и протолкнул взрыватель в отверстие. В миг, когда Оскар вскочил на ноги, взрыватель звякнул по полу подвала. Времени, чтобы забрать почти пустые ацетиленовые баллоны, уже не было. Оскар бросил их в кустах и изо всех сил рванул к ограде.
Он перескочил через ограду и был уже на полпути к машине, когда почва дрогнула под его ногами. Миг спустя ударная волна со страшным гулом качнула воздух. Оскару показалось, что прошло меньше 30 секунд, после того, как он бросил взрыватель. Только добравшись до машины, он обернулся и взглянул на церковь. Здание по-прежнему стояло на месте, но было почти закрыто огромной пеленой черного дыма. Огня не было видно, но густой черный дым валил из окон церкви, что позволяло думать, что взрыв должен был, по меньшей мере, проделать значительное отверстие в полу.
Когда промокший, но счастливый Оскар ехал домой, первые машины скорой помощи, с воем сирен пронеслись мимо него в противоположном направлении. Однако лишь на следующее утро он смог услышать в новостях более-менее точные сообщения о результатах взрыва. Он узнал, что не только кафедра проповедника, но и сцена за ней, полная ораторов, была выброшена взрывом прямо через крышу церкви. Все знаменитости, находившиеся на сцене, погибли: два губернатора, три конгрессмена, один сенатор, кардинал, два епископа, известный раввин, ведущий телевизионного ток-шоу, две звезды из Голливуда, широко разрекламированная автор-феминистка, глава организации по защите прав гомосексуалистов, президент Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, Шапиро из Б'най Б'рит и четверо других неназванных. Части некоторых из них все еще отскребали от стропил церкви. Кроме того, среди аудитории и представителей СМИ насчитали 41 погибшего, больше всего от отравления дымом. Были найдены пустые баллоны от ацетилена, брошенные Оскаром, и взрыв бомбы уже клеймился как «преступление ненависти столетия».
Этот ярлык озадачил Оскара. Что же еще мог он сделать, чтобы затмить уничтожение Народного комитета? У него было время поразмыслить над этим вопросом, потому что в тот же самый день он слег с простудой, вызванной, по его мнению, хотя бы частично, ливнем и напряжением предыдущего вечера.
Была суббота, и Аделаида приехала пораньше. Когда она увидела состояние Оскара, то заставила его остаться дома и провести большую часть выходных в постели под ее присмотром. Он без возражений подчинился, довольный отдыхом и тем, как она возится с ним. С такой медсестрой как Аделаида, простуда была почти наслаждением.
Больше чем прежде Оскару хотелось наладить свою жизнь, чтобы Аделаида была под его защитой, счастлива и родила ему детей. Но еще сильнее, чем когда-либо он чувствовал себя вынужденным продолжать свою войну с силами зла, которые уничтожали сами основы будущего для таких, как она. Он пытался разрешить эту дилемму почти всю следующую неделю, мысленно перебирая любые возможности, которые могли помочь найти решение.
Одна из мыслей, которые постоянно преследовали Оскара, заключалась в том, что все, сделанное им до сих пор, походило на отсечение голов гидры. Он не мог нанести чудовищу смертельную рану, и чем сильнее был его удар, тем громаднее оно становилось. Последним подтверждением этого стало требование нескольких членов Конгресса, в ответ на взрыв бомбы на прошлой неделе как можно скорее поставить на голосование законопроект Горовица. Оказалось, что людей, которых он должен был уничтожить, было намного больше, чем он мог когда-либо мог надеяться проделать это в одиночку. Если ему вскоре не удастся найти и поразить жизненно важный орган, все его усилия пропадут впустую или даже ухудшат положение.
Но что это за жизненно важный орган? Конгресс? Нет, он казался не более чем простым инструментом сил разложения, а не их центром. И потом, он мог убить сотни политиков, а Конгресс все равно продолжил бы свою разрушительную деятельность. То же самое относилось и к средствам массовой информации: сколько бы журналистов он ни уничтожил, печать и телевизионные сети не изменят свой смертоносный образ действий.
Но если он не может уничтожить жизненный центр, возможно, существует способ управлять им. Газеты и даже телевизионные сети можно покупать и продавать. Трудность состояла в немыслимой величине требуемых денег: газеты больших городов меняли хозяев за сотню и более миллионов долларов, а телесети – за миллиарды. Он мог бы 50 лет успешно грабить банки или печатать фальшивые деньги, но все равно не собрал бы достаточно средств, чтобы купить газету «Вашингтон Пост».
К четвергу Оскар все еще не нашел ответа. Следующий понедельник у Аделаиды был нерабочим, и он обещал взять ее на три дня в горы покататься на лыжах. Завтра днем они должны были уехать на лыжный курорт, и утром Оскару надо будет закончить несколько работ. Сегодня вечером он должен был срочно выдать дополнительные результаты для Карла. А днем пришлось отдавать машину на техобслуживание – выставление развала колес и настройку двигателя. Из-за машины он не смог добраться домой до семи часов вечера.
XI
Оскар повесил пиджак в шкаф в прихожей и пошел на кухню налить себе стакан апельсинового сока, перед тем как засесть за позднюю работу. Не дойдя до кухни, он почувствовал что-то неладное за мгновение прежде, чем услышал голос.
– Стоять, Егер! ФБР! Подними руки над головой и повернись к стене. Теперь шаг назад, наклонись и обопрись руками о стену.
Оскар остолбенел. Долю секунды он подумал о контратаке. Мужчина сзади немедленно почувствовал это и прорычал:
– Только попробуй, Егер, и ты труп.
Мужчина умело обыскал его и забрал пистолет «Смит энд Вессон Эйрвeйт» калибра 9,6 мм, который Оскар всегда носил за поясом.
– Ладно, Егер, теперь можешь повернуться, медленно. Сядь на тот стул. У нас будет приятный, долгий разговор.
Оскар только сейчас увидел человека, который его разоружил. Это был ладно скроенный и крепко сбитый, седоволосый мужчина лет пятидесяти пяти, сантиметров на 10 ниже Оскара, с голубыми глазами, отливающими сталью. Он был в строгом костюме и твердо держал в руке револьвер, нацеленный на Оскара. Он выглядел как агент ФБР, но Оскар уже понял, что это не похоже на обычный арест. Почему агент только один? ФБР никогда так не действовало. Но Оскару не пришлось долго ждать ответа на свой вопрос.
– Слушай, Егер, давай перейдем прямо к делу. Я знаю все, что ты сделал. Я узнал это уже две недели назад, еще до того, как ты поджарил жидка Шапиро и его прихвостней в церкви на Коннектикут-Авеню. Ей богу, это была чистая работа! – Мужчина одобрительно усмехнулся, но его револьвер по-прежнему был направлен в грудь Оскара.
– Ты, наверное, был бы арестован, как только я установил тебя по отпечаткам пальцев, которые ты оставил в сортире отеля «Шорхэм», когда ты прикончил Горовица. Единственная причина того, что мы сейчас сидим здесь, состоит в том, что мне нравится твой почерк, Егер. И у меня есть для тебя кое-какая работа – настоящая мужская работа, а не детские игры, на которые ты тратишь свое время.
– Вы хотите сказать мне, – спросил Оскар, не в силах скрыть своего недоверия, – что ФБР одобряет все то, что, по вашим утверждениям, я натворил?
– Нет, черт побери, Егер! Если бы кто-либо еще в Бюро узнал то, что знаю я, ты сейчас сидел бы прикованным к стене в одной из наших камер особо строгого режима в подвале «Гувер Билдинга» – нашей главной конторы. Дело в том, что я никому не сказал об этом деле. Я придержал информацию, касающуюся тебя, для себя лично. Чистая удача, что все потенциальные улики, которые мы собрали в отеле «Шорхэм», я отдал на проверку другим агентам, а себе оставил только один пункт, который куда-то вел, а именно, отпечаток твоего правого большого пальца на странице из твоей записной книжки, которую ты свернул в трубочку и заткнул в замок от кладовой в сортире, где поджидал Горовица. Я пропустил отпечаток через наш Отдел отпечатков пальцев и получил твое имя и опознавательный номер в Военно-воздушных силах. В тот момент единственной моей мыслью была дикая догадка, что, возможно, только возможно, ты и есть тот самый парень, которого мы разыскиваем, и что уже не нужно делить славу твоей поимки ни с кем другим. Так что я сделал тебя своим собственным особым проектом, в то время как остальные еще работали в других направлениях, которые вели в никуда. Однажды вечером я проник в твой дом, когда ты остался в квартире своей милашки и взглянул на твое оборудование в подвале. Тогда я все понял. В тот момент я должен был арестовать тебя с помощью одной из наших групп захвата, в присутствии операторов всех трех телевизионных сетей и с готовым заявлением для печати. Моя зарплата сразу выросла бы на три ступени. Вместо этого я в течение двух недель узнавал о тебе все, что только можно: все места, где ты жил в детстве, что думали о тебе преподаватели в средней школе, твое личное дело в Военно-воздушных силах, твой диплом в университете Колорадо. Я побеседовал с двумя девушками, с которыми ты там встречался, и сказал им, что это проверка службы безопасности. Теперь я знаю тебя лучше, чем твоя родная мать. И я оставался у тебя на хвосте и наблюдал, как ты проделал работу с Народным комитетом против ненависти этого Шапиро.
– Почему? – спросил Оскар.
– Хорошо, попробую кое-что объяснить. – На мгновение старший мужчина отклонился на стуле. Он все еще держал револьвер в руке, но теперь тот лежал у него на коленях, а не был нацелен в грудь Оскара. Он вздохнул.
– Я проработал в Бюро 33 года. Последние девять лет я был заместителем руководителя нашего Антитеррористического отдела. Моя карьера началась в те дни, когда я гордился тем, что я – агент ФБР. Ты знаешь, что мой отец проработал в Бюро двадцать шесть лет еще до того, как я стал особым агентом? Мы семь лет проработали в Бюро вместе, пока он не ушел в отставку. Два года назад он умер.
– Теперь я узнал вас, – заметил Оскар, оцепенение которого прошло. – Я видел вас в вечерних новостях Си-Би-Эс в прошлом году, когда ФБР арестовывало людей из Ку-клукс-клана. Вы отвечали за оперативную группу ФБР. Ваше имя – Райан, Уильям Райан.
Райан не ответил Оскару прямо. Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем заговорил снова, но более горячо:
– Я видел, как Бюро превращалось из первоклассного правоохранительного агентства в политизированную, третьесортную бюрократическую тайную полицию, нашпигованную полукровками, с моралью и качеством работы достойными Панамы или Никарагуа. За прошлые пятнадцать лет евреи захватили нашу организацию и разрушили ее. Ты не найдешь их на улицах, сражающихся с мафией или под пулями колумбийских торговцев наркотиками, как остальные. Нет, они слишком заняты, внедряя курсы «расового понимания», обязательные для всех агентов. И руководством нашего офиса правовой защиты интересов нацменьшинств. Они также стремятся пролезть в Отдел контрразведки, чтобы мы не поймали слишком много их соплеменников из Израиля, крадущих американские военные секреты. Изменения в правительстве происходят постепенно. Изо дня в день вы не замечаете больших различий. Но они накапливаются. Все привыкли, что нечестный агент – редкость. Гувер выгнал бы из Бюро любого лишь за попытку обжаловать штраф за неправильную автомобильную стоянку или выписать неверный чек. А только за прошлые два года девятнадцать наших агентов были обвинены в различных уголовных преступлениях, от продажи наркотиков и сутенерства, до шпионажа в пользу Советского Союза. Восемь других сумели опровергнуть обвинения в свой адрес, а четверо все еще продолжают работать в Бюро!
– Да, я читал о нескольких таких случаях в газетах, – сухо заметил Оскар.
– Черт, даже десятая часть этих дел не попала в газеты! – взорвался Райан. – Мы смогли замять большую часть этих грязных дел. Знаешь, что я видел не далее как на прошлой неделе? Я спустился в нашу аналитическую лабораторию, чтобы узнать о результатах проверки одного материала с места преступления. В лаборатории никого не было, но мне послышался какой-то шум из складского помещения. Я открыл дверь и увидел, как один из наших особых агентов – черных разложил белую лаборантку прямо на столе! И знаешь что? Ни хрена я не мог сделать никому из них! Конечно, я подал рапорт, но в наши дни такое происшествие считается бюрократией чем-то вроде докладной о бездельнике, вечно ошивающемся у бачка с холодной водой.
Райан снова замолчал и с минуту изучал лицо Оскара, а потом продолжил.
– То, что происходит в Бюро, только отражение того, что происходит повсюду. Когда Америка начала разлагаться, Бюро не могло избежать той же самой судьбы. Если я правильно понял тебя, Егер, у тебя та же самая реакция на общее разложение, что и у меня на разложение в Бюро. Разница между нами в том, что ты кое-что сделал против этого, а я – нет. Я просто вынужден был выдерживать все это, год за годом, а давление нарастало.
– Так в ФБР все еще есть порядочные люди?! – удивленно воскликнул Оскар. – Я думал, что вы, мужики, все перебежали на другую сторону.
– Да, у нас они есть, Егер, действительно есть, поверь! Просто ты не понимаешь психологии тайной полиции, – усмехнулся Райан. – Упаси тебя бог, когда-нибудь поверить, что можно доверять кому-нибудь в ФБР. Многие из нас в Бюро, особенно ветераны, это люди, которые внутренне ненавидят ту же самую гниль, что и ты, и хотели бы, чтобы их дети росли в том же мире, что ты желаешь своим детям. Но мы работаем на того, кто платит нам зарплату, и мы бросимся на любого, кто поднимет руку на Систему, частью которой мы сами являемся. Мы можем втайне радоваться, когда ты прикончишь какого-нибудь расосмесителя на автомобильной стоянке, но вылезем из кожи вон, чтобы первыми сцапать тебя за это. Мы – наемники евреев, и отрабатываем наш хлеб. Мало того, мы считаем личным оскорблением, когда какой-нибудь сукин сын, вроде тебя, бросает нам вызов.
Оскар секунду подумал, а затем ответил:
– Другими словами, вы схватили больше стапятидесяти куклуксклановцев, осужденных в прошлом году по обвинению в организации заговора в нарушении гражданских прав черных, потому что это работа, за которую вам платят, но на самом деле вам это не настолько нравилось, как вы изображали, когда рассказывали о следствии и арестах по теле.
– Неправильно! – прервал его Райан. – Ты все еще не понимаешь психологии тайной полиции. Я с удовольствием арестовал это дерьмо, с большим удовольствием, чем получил от всей своей работы в Бюро. Я вообще не притворялся, когда назвал их «отбросами общества». Я знаю, что ты думаешь, Егер. Ты думаешь, что в душе эти клансмены были правы, и что они просто по-своему делали то, что ты делаешь по-своему. Но они – идиоты, неудачники. Они – тупицы. И они ошиблись, думая, что они умнее нас. Они бросили нам вызов. Они трясли своими членами перед нашими лицами. За это мы оторвали им яйца.
– Хорошо. Я думаю, что тоже бросил вам вызов. И что вы теперь намерены делать, Райан?
– Это зависит от тебя, Егер. Если ты – разумный человек, который понимает, когда его держат за одно место, и принимает это за факт, то, возможно, мы сможем сработаться. С другой стороны, если ты захочешь строить из себя твердый орешек, я тебя уничтожу. Я прямо сейчас позвоню в СМИ и разрешу им показать меня в последних вечерних известиях, выводящего тебя отсюда в наручниках.
– Я считаю себя разумным человеком. Какую работу вы имеете в виду?
– Вот ответ, который я хотел услышать – просиял Райан. – Не беспокойся о работе. Тебе она понравится. Работа будет в основном такой же, как та, в которой ты так хорошо себя показал. За исключением того, что с этого времени выбирать цели для тебя буду я сам. Он на мгновение сделал паузу, и из его глаз исчез блеск. Когда он продолжил, его голос стал резким и холодным. – Прежде, чем мы обсудим в детали, я хочу внушить тебе, что я – осторожный человек, Егер, очень осторожный человек. И у тебя нет никакого выбора, кроме как точно выполнять мои задания. Если ты когда-нибудь попробуешь надуть меня, это кончится для тебя не наручниками, а холодным столом в морге. И даже не мечтай попытаться прикончить меня. Это не решит твоих проблем. Никто в Бюро не знает того, что я знаю о тебе, но я предпринял меры, дабы они всё узнали, если со мной что-нибудь случится.
И опять наступила тишина, потому что Райан замолчал, собираясь с мыслями. Лицо Оскара осталось невозмутимым, но его мозг лихорадочно работал. Он сомневался в последних словах Райана: было непохоже, чтобы этот человек напрасно тратил время на посмертную месть. Он вряд ли оставил какие-нибудь улики в кабинете в Бюро, где другие могли бы преждевременно найти их, потому что это создаст проблемы как для него самого, так и для Оскара. Если он действительно принял какие-то меры, то должен был подробно рассказать о них Оскару. Они могли служить действенным средством устрашения, только если заслуживали доверия.
Предположим, что Райан оставил запечатанный конверт своей жене. Что в нем может быть такое, что выдержит разбирательство в суде, если Оскар однажды просто спрячет концы в воду и избавится от некоторых опасных вещей, вроде своего оружия? Один-единственный отпечаток большого пальца не изобличит его. При мысли об этом отпечатке большого пальца он опять чертыхнулся в свой собственный адрес. Он всегда был таким осторожным и старался не оставлять отпечатков, когда шел на операцию! И вот оставил отпечаток во время разведки! А ведь той кладовой в туалете он даже не воспользовался!
Снова сосредоточившись на Райане, Оскар решил, что если тот ослабит свою бдительность на долю секунды, он может броситься на него, потом избавиться от тела и принять некоторые срочные меры, чтобы защитить себя от последующего следствия, если оно вообще будет. Если ничего не произойдет в течение месяца – двух, он сможет возобновить свою прежнюю деятельность.
Этот образ действий привлекал его намного больше, чем работа личным наемным убийцей Райана. Он постарался, чтобы напряжение мышц не выдало его нового намерения. Напасть на Райана будет нелегко. Это должно стать для него полной неожиданностью.
XII
– Я думаю, что сначала позволю тебе убрать Каплана, – вновь задумчиво заговорил Райан, будто размышляя вслух. – Этот коротышка – еврейчик Дэвид Каплан – человек номер три в моем собственном отделе. Остальное жидовье, работающее в Бюро, подготавливает почву, чтобы Каплан мог перепрыгнуть через мою голову и стать главой Антитеррористического отдела, когда нынешнего шефа уволят из-за неспособности поймать тебя.
– Поэтому вы хотите избавиться от него? – спросил Оскар, позволив себе чуть улыбнуться. – Вы хотите сами занять это место?
– Ты низко ценишь меня, Егер. Я хочу, чтобы ты убрал его не только потому, что он мешает моей карьере. Ты думаешь, что я такое ничтожество? В его голосе чувствовалось раздражение. – Он – еврей, черт побери! Он – один из жидов, захватывающих Бюро.
Оскар задумался, и на его лице отразилось замешательство.
– Вы два-три раза упомянули евреев. Что вы имеете против них?
Теперь уже Райан выглядел озадаченным.
– Что ты имеешь в виду, спрашивая, что я имею против них? Я ненавижу их по тем же самым причинам, что и ты. А теперь хватит молоть чепуху, и перейдем к делу. Возьми со стола вон тот блокнот, медленно и осторожно. Я намерен дать тебе полную личную установку на Каплана, физические данные, график работы, ежедневный маршрут, личные привычки, и хочу, чтобы ты сделал заметки.
Оскар поднял руку.
– Минутку, Райан. Если я должен убивать людей для вас, то сначала хотел бы получить от вас объяснение причин, по крайней мере, общее. Я – один из тех неприятных типов, кто знать «почему», прежде чем выполнит задание. А здесь я совершенно ничего не понимаю. Мне кажется, вы полагаете, что я знаю некоторые вещи, о которых я на самом деле не имею представления. С одной стороны, я никогда не любил евреев как группу, но действительно не испытываю к ним ненависти и не понимаю ваших намеков на захват ими ФБР. Зачем им это надо?
Пока Оскар говорил, озадаченное выражение на лице Райана сменилось чрезвычайным изумлением. Он смотрел на Оскара, широко раскрыв глаза.
– Боже мой! Я не могу в это поверить! Я не верю своим ушам! Ты говоришь как какой-нибудь примитивный гой (нееврей, презрит. – прим. перев.), для которого источником всех знаний выступает телевизор. Ты говоришь как типичный американский избиратель. Но ты же не можешь быть таким идиотом. Ты же убил конгрессмена Горовица не просто за то, что он был таким уродом. Ты взорвал босса Б’най Б’рит Шапиро, не потому, что у него воняло изо рта. И ты шлепнул этого комментатора-жида Джейкобса, из «Вашингтон Пост», не потому, что его взгляды были слишком либеральными на твой вкус. Ты же не хочешь сказать мне про простое совпадение, что они все оказались евреями? Брось валять дурака, Егер!
Забыв на мгновение о своем решении при первой возможности броситься на Райана и дать выход своему гневу, Оскар наклонился вперед на стуле и ткнул в него пальцем.
– По правде говоря, это действительно совпадение. Я даже не знал, что Джейкобс был евреем. Я пристрелил его просто за то, что он был самым гнусным автором, пишущим на расовые темы в «Вашингтон Пост». Я действительно не метил в Шапиро, когда взрывал Народный комитет; он просто оказался одним из гостей на сцене, когда я их взорвал. И я казнил Горовица не потому, что он был евреем; я удавил его за то, что он был лидером фракции расосмесителей в Конгрессе.
– Верно! Как и сенатор Мандельбаум – глава фракции расосмесителей в Сенате. Возможно, ты не заметил, что он, совершенно случайно, тоже жид, – издевательски фыркнул Райан.
– Ну и что с того, что он – еврей? Что это доказывает? Есть много расосмесителей – неевреев, – несколько неуверенно ответил Оскар.
– О, боже, а я-то думал, что это серьезный человек, – простонал Райан, хлопая себя свободной рукой по голове и закатывая глаза. – Я думаю, ты также не догадывался, что Шапиро с самого начала дергал за все ниточки в Народном комитете против ненависти, и что все эти проповедники, актеры и пидоры в Комитете просто служили вывеской?
Оскар не ответил, но напрягся, готовый броситься на человека напротив. Но прежде, чем он смог шевельнуться, Райан снова посмотрел прямо на него. И хотя правая рука Райана все еще небрежно лежала на его ноге, дуло его пистолета по-прежнему твердо смотрело в грудь Оскара.
– Возможно я переоценил тебя, Егер. Возможно, ты недостаточно умен для того, что я имею в виду: возможно, ты – хороший тактик, но стратег абсолютно никудышный, – размышлял Райан. – Хотя, хороший тактик – это все, что мне действительно нужно. Я сам буду стратегом. Тебе не надо понимать причин того, что ты будешь делать.
– Испытайте меня, – ответил Оскар. – Вы говорите мне о значении того факта, что евреи гораздо активнее, чем члены других религиозных групп, стремятся вбить кровосмешение в горло Америки. Объясните мне тогда, какое это имеет отношение к Каплану и еврейскому заговору по захвату ФБР. Я послушаю. Возможно, даже пойму.
Райан поглядел на часы и вздохнул.
– Егер, если ты сумел прожить 40 лет и все еще считаешь, что евреи – просто религиозная группа, у меня нет никакой возможности заставить тебя прозреть сегодня вечером. Нужно потратить неделю только на то, чтобы ты начал хоть что-нибудь понимать в евреях. Я полагал, что ты уже их знаешь, но думаю, был неправ. – Райан печально покачал головой.
На мгновение он оставался в нерешительности, потом вздохнул снова, откинулся назад на стуле и начал:
– Хорошо, Егер, ты заметил, что евреи гораздо сильнее других выступают за расовое смешение. Ты также заметил их присутствие в развлекательных и новостных СМИ?
Оскар покраснел, чувствуя себя, как плохой ученик.
– Да, конечно. Все знают, что в СМИ множество евреев. Это – их сильная сторона.
– Да, это – их сильная сторона, все верно. Форт без «e». (forte – сильная сторона; fort – крепость, форт, укрепление – прим.перев.) Это – их крепость, их цитадель, их стратегический штаб кампании уничтожения, которую они ведут против нашего народа, – резко ответил Райан. – Мне кажется, ты считаешь причиной того, что евреи владеют всем и вся в Голливуде и в других бастионах индустрии развлечений, – это то, что у них есть особые способности к шоу-бизнесу. Так? И подозреваю, ты думаешь, что, евреи, как религиозная группа, приобрели эти навыки, посещая синагогу. Или, возможно, это связано с их кошерной пищей. Верно?
Румянец у Оскара выступил еще ярче.
– Ну, к тому же они всегда были хорошими бизнесменами. Некоторые семьи добились успеха в определенных видах бизнеса, а затем их потомки с каждым поколением все больше развивали успех, как Круппы в производстве оружия, а Вандербильдты – в строительстве железных дорог, – неуверенно ответил Оскар.
– Теплее, мой мальчик, теплее. Для сына – вполне естественно продолжить семейный бизнес отца. Ничего дурного в этом нет. Но когда все сыновья в семье стремятся к другим видам бизнеса – другим видам бизнеса в одной и той же отрасли – принадлежащих семьям, весьма отличным от их собственных, и начинают выкупать и одурачивать их, и помогать своим соплеменникам делать то же самое, тогда нужно, по крайней мере, предположить, что эта особая семья хочет управлять именно этой отраслью. А когда видно, что и другие семьи, которые некоторым особым образом связаны с первой семьей, скажем, все они относятся к этническому меньшинству, проделывают то же самое в одной отрасли, нужно проявить еще большую настороженность.
– Конечно, евреи – не единственное меньшинство в нашей стране, которое ведет себя более или менее похоже. Есть индусы и их гостиничный бизнес, например, или цыгане в бизнесе подержанных машин. Но и тогда владение мотелем или даже сетью мотелей не придает человеку такое же влияние, как обладание большой кинокомпанией в Голливуде или газетой «Нью-Йорк Таймс», верно?
– Действительно, Егер, просто подумай вот о чем: я знаю, что ты не принадлежишь ни к какой церкви, но мне также известно, что твоя семья была лютеранской. Теперь давай пофантазируем. На минуту забудем о реальном мире и вообразим, что все лютеране Европы, твои собственные предки, представляют собою действительно сплоченное, хорошо организованное меньшинство, и что нелютеранское большинство презирает и ненавидит их до глубины души после веков горького опыта взаимодействия с ними. И предположим, что примерно сто лет назад в нашей стране была только горстка лютеран – несколько разведчиков или уполномоченных, так сказать, и что эти уполномоченные тогда послали весточку назад в Европу остальной части лютеранской общины, что в Соединенных Штатах можно хорошо поживиться, что действительно грязная работа борьбы с индейцами и освоение дикой природы окончены, и настало время приехать и захватить лучшие места.
И вообрази, что примерно лет за тридцать, три–четыре миллиона твоих соплеменников хлынули в нашу страну, оставаясь так же сильно связанными друг с другом, как и в Европе, принесли сюда ту же самую жгучую ненависть к остальной части человеческого рода и решили любыми способами захватить верх над остальными жителями. Конечно, первое, что они должны были сделать, это зацепиться. Так что они занялись всем, что было доступно, торговали с тележек, были старьевщиками, открыли ломбарды, и потом продвинулись в более прибыльные области, вроде швейной промышленности, мехового бизнеса, сети магазинов и оптовую торговлю. Так, в конечном счете, они утвердились в нашей стране, поднакопили немало деньжат, узнали местные народные нравы, примелькались, как они это умеют делать, и нашли слабые места. Как они могли сделать это? Как бы ты сделал это? Сняв угол на рынке пуговиц? Мертвой хваткой вцепившись в профессию проктологов?
Оскар молчал, и Райан продолжил:
– Нет, конечно. И ты, Егер, знаешь ответ, также как и я. Они начали бы захватывать средства массовой информации. В Европе они осуществляли свое господство с помощью денег и через банки. Они действовали сверху вниз, став незаменимыми для правителей в качестве ростовщиков. Здесь все по-другому, более демократично. Здесь человек, который управляет общественным мнением, обладает большей властью, чем банкир. Конечно, лютеране и здесь не постеснялись бы захватить контроль над ростовщичеством. Но если их цель состояла не только в том, чтобы приобрести для себя богатство, но и добиться господства над нелютеранским большинством, среди которого они жили, а затем уничтожить его, то, прежде всего, они постарались бы овладеть всеми областями развлечения и информации, до которых только смогли дотянуться их жадные руки. Они устремились бы в Голливуд. Прибрали бы к рукам Бродвей. Они хлынули бы на радио. Постарались бы захватить газеты и журналы, комиксы и книгоиздательства. И, конечно, когда позднее появилось телевидение, они также постарались бы взять его под свой контроль.
– Хорошо, я признаю, что еврейского народа в Голливуде как на собаке блох, но....
Райан перебил его, взорвавшись:
– Ради бога, Егер! Брось ты это дерьмо про «еврейский народ», пока меня не стошнило.
– Хорошо. Итак, евреи владеют Голливудом. Правда и то, что тот вид развлечений, который Голливуд производит в наши дни, кажется предназначенным для поощрения расового смешения и других форм вырождения. Но…
– Ничего не «кажется», Егер, – снова прервал его Райан.
– Я не понимаю, почему вы так уверены в этом. Мафия распространяет наркотики, которые конечно являются разрушительными для нашего общества. Но я считаю совершенно ясным, что цель мафии состоит в том, чтобы просто заработать деньги, а не уничтожить общество. Они просто используют в своих интересах порок, который уже существовал. Откуда вы знаете, что у евреев не такие же намерения?
Прежде, чем Райан смог ответить, Оскар продолжил:
– Честно говоря, я не должен позволять вам издеваться надо мной, твердя «евреи, евреи». Часть евреев использует в своих интересах недостатки нашего общества, чтобы делать деньги. Но большинство евреев так не поступают. Я думаю, что мой зубной врач, доктор Стейнберг – еврей. Владелец газетного киоска, где я покупаю журналы, тоже еврей. Один из специалистов по контрактам, с которыми я имею дело в Пентагоне, иудей, извините, еврей, как и один из моих лучших профессоров в Колорадо. Я просто не могу поверить в теорию, что они все являются участниками какого-то чудовищного заговора по уничтожению нашей расы. Мне кажется, что многие ваши предположения необоснованны. Наша раса, конечно, гибнет. Но это мы сами – ее убийцы. Мы сами встали на путь упадка. Мы потеряли чувство нашего единства и цели. Мы купаемся в своих собственных пороках. Любой на планете может нас эксплуатировать. Если вам хочется возложить вину на более определенную группу, то можете обвинить ваших собственных хозяев – жадных, трусливых, лживых политиканов и бюрократов, которые управляют прогнившим и безответственным правительством, на которое вы работаете.
Райан пожал плечами.
– Егер, я вынужден согласиться с большой частью того, что ты сказал. Американский народ в упадке. Политические деятели бесчестны, и поверь мне, я видел намного больше надежных доказательств этого, чем ты можешь себе вообразить в самых диких фантазиях. Правительство прогнило. И мы обязаны винить самих себя во многих наших нынешних бедах. Но я – не тот человек, чтобы делать необоснованные или ненужные предположения. В этом отношении я – верный ученик философа Оккама. Потом я не добился бы своего нынешнего положения в Бюро, если бы был чокнутым теоретиком. Есть твердые, неопровержимые, однозначные доказательства всего того, что я говорил о евреях, и их великое множество, хотя может быть придется немного покопаться, чтобы найти их все. Я вижу по книгам в твоем книжном шкафу, что ты кое-что прочел по истории. Хотя, видимо, мне не следует удивляться, что тебе удалось не слишком много узнать о евреях. Тебе следует научиться читать между строк большинства книг по истории, написанных за прошлые 50 лет, чтобы заметить еврейский след. Это – запретная тема, табу. Есть много старых книг с открытой информацией о них, но ты можешь найти большинство из этих книг только в больших университетских библиотеках, но только не в книжных магазинах. Если интересно, я как-нибудь дам тебе список их названий. Между прочим, ты знаешь, что у меня ученая степень магистра истории из Джорджтаунского университета? Действительно, я – не просто тупой полицай, Егер.
Райан на секунду помедлил и затем продолжил:
– Конечно, ты прав, когда говоришь, что твой зубной врач и еврей – владелец соседнего газетного киоска – не участники заговора по нашему уничтожению. Я уверен, что большинство евреев в нашей стране по уши заняты оплатой своих квартир и обучения своих детей на стоматологов и гинекологов. У них нет времени на большие заговоры. Но ты все же неправ. Все зависит от того, как на это посмотреть. Я приведу тебе один пример. Некоторое время назад Соединенные Штаты вели войну против Германии. Это была кровавая, тяжелая война. Это была смертельно важная война. Американцам говорили, что Германия – наш враг. Немцам говорили, что Америка – их враг. Мы убили миллионы немцев, а они – сотни тысяч американцев. Теперь ты легко убедишь меня, что было много немецких зубных врачей, хозяев газетных киосков и университетских профессоров, которые не питали ненависти к американцам и не плели против нас заговоров. Они были просто обычными немцами, полностью занятыми добыванием средств на жизнь и своими семьями. Некоторые из них, возможно, даже были против политики своего правительства. Справедливо ли считать, что все эти немцы были нашими врагами?
Райан выразительно приостановился и затем ответил на собственный вопрос:
– Конечно, да. Они были нашими врагами, потому что платили налоги, которые шли на изготовление пуль для немецких солдат, которыми они стреляли в наших солдат. Даже если они не сидели в окопах и танках, они, так или иначе, держали внутренний фронт. Они считали себя представителями немецкого государства, а мы вели войну с немецким государством. Тебе понятна моя мысль, Егер? Твой еврей – стоматолог также платит налоги в виде взносов в «Объединенный Еврейский Призыв». Он не может быть на передовой с товарищами из Б’най Б’рит («Сынов Завета»), но будь уверен, что он ведет свою борьбу на внутреннем фронте множеством малых дел. Он выбирает политических деятелей, которые голосуют так, чтобы твои налоги шли на помощь Израилю. Он пишет соответствующие письма редактору «Вашингтон Пост». Он, вероятно, очень активный гражданин, работающий в родительском комитете, где он может следить за преподавателями, нанятыми советом школы; входит в правление библиотеки округа, где может оказывать некоторое влияние на приобретение книг библиотекой; он действует как покровитель местного художественного музея или театра, где поддержит приобретение музеем нескольких резных африканских масок и тамтамов или исполнение некоторых действительно странных спектаклей в поддержку утвердительных действий против расовой дискриминации.
Или возможно, что твой зубной врач – действительно один из тех редких евреев, кто совершенно не обращает внимания на то, что твердит ему Б’най Б’рит и даже не покупает облигации Израиля. И все же он считает себя частью еврейского народа, и будь уверен: еврейский народ, еврейская нация, еврейская раса, неважно, называй, как тебе угодно это порождение ада, ведет войну с нашим народом.
Я достаточно долго пробыл на передовой одной малой части этой войны, чтобы совершенно ясно осознавать это. В действительности я начал кое-что понимать еще до того, как попал в Бюро. Мой отец имел привычку говорить с нами за обедом о своей работе во время второй мировой войны и вскоре после ее окончания. Он занимался, в основном, расследованием внутренней подрывной деятельности, пока не началась война, и его не перевели в отдел контрразведки. Именно тогда он осознал, что в действительности представляют собой евреи.
В наши дни всякий раз, когда люди слышат о шпионаже во время войны, они думают о немецких лазутчиках с картами военных объектов, высаживавшихся с подводных лодок, или японцах с секретными радиопередатчиками и тому подобное. На самом деле во время войны у контрразведчиков в Бюро лишь десятая часть времени уходила на ловлю нацистских и японских шпионов, потому что девяносто процентов времени у них уходило на то, чтобы помешать евреям выкрасть все наши военные секреты и передать их Советскому Союзу. Мой отец никогда не мог смириться с фактом, что мы воевали прежде всего за интересы евреев, а они в знак благодарности продавали нас красным.
– Если ты хоть что-нибудь понял из этих книг по истории, – и Райан махнул в сторону книжных полок, – то знаешь, что Рузвельт в 1940 и 1941 годах делал все, что мог, дабы заставить немцев объявить нам войну. Он приказал Бюро указывать на немецких агентов в нашей стране британцам, которые, конечно, уже воевали с немцами с сентября 1939 года, а затем прикидывался дурачком, когда этих агентов убивали. Он обязал наш военно-морской флот следить за немецкими судами и сообщать их координаты британцам, чтобы они их топили. Он позволил своему министру финансов, еврею Моргентау, захватить немецкие активы в нашей стране. Наконец, он приказал нашему военно-морскому флоту расстреливать немецкие суда при встрече. Однако Гитлер не поддался на провокацию. В конце концов, Рузвельту пришлось втянуть нас в войну «через черный ход», подстроив «внезапное» нападение японцев на Перл-Харбор. И все это время клика евреев – «советников» – Моргентау, Барух, Франкфуртер, Розенман, Коэн – диктовала ему, что и когда надо делать. А они в свою очередь каждый день говорили по телефону с главными евреями в Нью-Йорке, Лондоне и Москве. Гувер прослушивал половину телефонов в Вашингтоне и знал все, что происходит.
После того, как немцы напали на Советский Союз в июне 1941 года, евреи в каждой из наших военных организаций начали «умыкать» секретные документы и передавать их Советам. Гувер доложил об этом Рузвельту, но тот не позволил ему арестовать предателей. Все, что мог сделать Гувер, это негласно предупредить некоторых высших военных и крупных промышленников, выполняющих оборонные заказы вооруженных сил, чтобы они перевели своих подчиненных евреев на менее важные должности, не связанные с доступом к государственным секретам и усилили режим секретности. Конечно, после Перл-Харбора Советский Союз официально стал нашим «союзником». Но хотя Рузвельт продолжал защищать евреев, Гувер держал Бюро в курсе всего, что происходило, собирая улики и выжидая, когда наступит его время.
Наконец, когда в начале 1945 года Рузвельт умер, Гувер «спустил собак» на жидов. Бюро арестовало сотни евреев, которые шпионили в пользу Советов. Именно тогда мой отец узнал, как евреи организованы, как они сотрудничают и поддерживают друг друга. На Гувера было оказано страшное давление, чтобы он прекратил аресты евреев за шпионаж. И падение Гувера было бы предрешено, если бы он годами не собирал компромат для своей защиты. У него имелись конфиденциальные досье на большинство главных политиков. Когда кому-то из них звонил разъяренный Моргентау или другой еврейский лидер, требуя что-нибудь сделать для обуздания ФБР, и политик в свою очередь звонил Гуверу, то последний приглашал его заскочить в Бюро для дружеской беседы. При встрече Гувер показывал политику подборку из его личного досье. После чего политик немедленно прекращал все попытки давления на Гувера по части еврейских шпионских дел.
Тем не менее, в конечном счете, Гувер был вынужден пойти на компромисс с евреями. Но несколько десятков из них, схваченных на месте преступления, особенно Розенберги и их сообщники, были преданы суду и осуждены.
Следственные дела на сотни других еврейских шпионов были негласно закрыты. И с этого времени евреи решили захватить Бюро в свои руки. Но пока Гувер был жив, они не смогли многого добиться. И он создал внутри структуры ФБР множество бюрократических барьеров, которые мешали евреям даже после его смерти в 1972 году.
Но они – настойчивые ублюдки и далеко продвинулись по пути окончательного захвата Бюро. А после того, как это случится, неважно, кто будет назначен Директором, ведь евреи будут управлять всеми делами внутри Бюро и творить все, что им заблагорассудится. Я боролся с ними изо всех своих сил. Но у меня семья, и я не стремлюсь попасть в мученики. Все, что я делал, находилось в рамках правил бюрократической борьбы. Я соблюдал внутренние инструкции.
Но к счастью есть всевидящий Бог на небе, и он послал тебя в мои руки. Ты будешь делать то, что я хотел сделать, но не мог. А теперь записывай, Егер. Я не хочу провести здесь всю ночь.
XIII
Убрать Каплана оказалось несложным делом. Вооруженный подробным знанием его привычек и еженедельного распорядка дня, описанием его машины и множеством других личных данных, Оскар быстро разработал план действий.
Райан рассказал, что Каплан помешан на порнографии. В своем столе он держал пачку фотографий всевозможных сексуальных извращений и регулярно показывал их повсюду в офисе другим агентам, несмотря на то, что большинство из них не разделяли его навязчивых идей и время от времени смотрели эти снимки только из нездорового любопытства узнать, над какими странными новыми извращениями этот агент-еврей пускает слюни. С выражением явного отвращения Райан сказал, что Каплан настолько одержим этой дрянью, что каждую среду вечером по пути домой останавливается у порнографического магазина всего в четырех кварталах от здания Гувера, поскольку по средам в этом магазине обычно появляются новые поступления.
У Оскара возникла мысль использовать эту слабость Каплана для его устранения. Однако сам порномагазин казался неподходящим местом для этой операции. Он представлял собой узкий пенал посередине очень оживленного квартала, причем без обычной стоянки. К тому же Каплан заезжал в магазин после работы, что вынуждало Оскара проводить эту операцию днем. Однако он решил побывать в магазине в предполагаемое время следующего появления Каплана.
За полчаса до того, как Каплан должен был уехать из офиса, Оскар вошел в магазин «Новые книги и фотографии Химана» в том же самом парике, фальшивых очках с обычными стеклами, но в другом гриме, чем в отеле «Шорхэм», с новеньким бесшумным пистолетом в наплечной кобуре под пиджаком и с таким же глушителем, навернутым на дуло – из точно такого пистолета он уничтожил Джонса и Джейкобса. Машину пришлось оставить дальше чем за шесть кварталов от магазина. Оскар не мог понять, почему Каплан выбрал именно этот порномагазин. В том же самом квартале было три других, больших, ярче освещенных и с лучшим выбором. Возможно, привлекательность этого места состояла в том, что это был довольно маленький магазин, так что покупатель, который не хотел быть замеченным в таком заведении, чувствовал себя спокойнее, или, возможно, в нем была какая-то особенная гадость, отсутствующая в других порномагазинах.
Просматривая полки, Оскар увидел набор, наверное, любых видов извращений какие только можно вообразить: садизм, садомазохизм, гомосексуализм, скотоложство, межрасовый секс и различные другие способы сексуального удовлетворения, которые казались ему настолько дикими, что было трудно вообразить человека, получающего от них удовольствие. Единственное, что, похоже, отсутствовало, – это обычные совокупления между мужчинами и женщинами одной расы.
Мужчина за прилавком, чрезвычайно толстый, темнокожий, сальный тип с сигарой во рту, уставился на Оскара. Оскар посмотрел на часы, неторопливо вышел из магазина и занял пост через две двери от входа в магазин, сделав вид, что изучает названия книг в переполненной витрине, но по-прежнему следя за входом в магазин Химана.
Он заметил Каплана почти за квартал, когда тот вышел из машины, которую, спокойно нарушая правила, остановил перед пожарным гидрантом. Если придется стрелять в Каплана, когда тот вернется к машине, будет много свидетелей.
Оскар быстро принял решение. В магазин Химана редко кто заходил, и Оскар знал, что в тот момент там не было посетителей, причем вряд ли кто-либо еще мог войти в следующую минуту. Так что Оскар быстро вернулся в магазин примерно за 15 секунд перед появлением Каплана.
Еще входя в дверь, он поднял пистолет и с ходу, с расстояния в метр выпустил две пули в лоб владельцу. Тот свалился набок со своего стула в темное, узкое пространство за прилавком. Шум падающего на пол тела показался громче хлопков выстрелов из бесшумного пистолета, но Оскар был уверен, что никто на оживленном, шумном тротуаре не слышал ни звука.
Он сделал десяток шагов по единственному проходу узкого магазина, затем быстро повернулся как раз за проволочной стойкой с выставленными книгами в мягкой обложке, которых было достаточно, чтобы скрыть его руку с пистолетом. Голова Оскара была наклонена к стойке, как будто он рассматривал книги, но поверх очков он следил за Капланом, который уже входил в магазин.
Каплан с удивлением взглянул на оставленный без присмотра прилавок и на мгновение остановился, перед тем как неуверенно пройти далее во внутрь, по направлению к Оскару. Когда Каплан оказался на расстоянии двух метров, Оскар поднял руку и шесть раз быстро выстрелил ему в грудь и голову. Каплан упал ничком, и Оскар, склонившись над телом, сделал еще два выстрела ему в затылок.
Оскар извлек пустую обойму из пистолета и вставил полную, затем наклонился над прилавком и сделал еще четыре выстрела в ухо и голову владельца, перед тем как вложить оружие в кобуру. Под конец он вынул из кармана пиджака два маленьких пластиковых пакетика с белым порошком, встал на колени около трупа Каплана, и несколько раз сжал пакетики его мертвыми пальцами, перед тем как опустить их в карман пиджака трупа. Машинально он забрал бумажник Каплана.
Кокаин – и задумку, и сами пакетики – подсказал Райан, который считал, что неплохо немного замутить воду, подбросив след о возможной связи убийства Каплана со случайной сделкой с наркотиком, а не с его основной работой. В среднем в Вашингтоне в день совершались два убийства, связанные с наркотиками, так что этот след должен был выглядеть достаточно правдоподобно.
Оскар застегнул пиджак и вышел на тротуар. Свернув за угол в конце квартала, он бросил взгляд назад. У входа в магазин Химана никого не было видно. В машине он отметил, что прошло меньше часа, с тех пор как он уехал из дому. До встречи с Аделаидой у него оставалось еще одно дело, и надо было его закончить к 7:30, крайнему сроку, позднее которого он обещал не задерживаться.
Его следующей остановкой была Библиотека Конгресса, где его поджидала удивительная удача – место для стоянки всего в двух кварталах от входа. Оскар хотел получить некоторые из книг, которые он искал в пригородных библиотеках, но, как и предсказывал Райан, их там не оказалось. Он надеялся, что здесь его поиски окажутся более удачными.
Первые четыре дня после встречи с Райаном Оскар просто пытался уяснить свое изменившееся положение, продумывая различные возможности, открывающиеся перед ним. Ко всему этому надо было привыкнуть. Поездка с Аделаидой на лыжный курорт помогла ему прийти в себя. Он проговорил с ней несколько часов о расе и качестве человеческой породы, о расе и истории, о расовых условиях в Америке, о будущем – с расовой точки зрения, и о своей внутренней потребности бороться против зловещего геноцида, который происходит на глазах, – но при всем том без каких-либо намеков на свою деятельность.
Одновременно он ломал голову над новым участником в своем миропредставлении: евреями. Выслушав все, что Райан наговорил о евреях, Оскар сначала хотел отбросить его замечания как крайний антисемитизм, так же, как он раньше отверг взгляды Келлера на роль евреев. Он достаточно насмотрелся на этот тип бессмысленного фанатизма, и совершенно не выносил его. Райан, с его старомодным, ирландско-католическим консерватизмом, вероятно, впитал неприязнь к евреям от какого-нибудь ископаемого иезуита-преподавателя в приходской школе, который все еще учил, что евреи «убили Христа», несмотря на новую линию Ватикана. А Келлер был связан с какой-то неонацистской группой, что объясняло его взгляды на евреев.
Единственная вещь, которая мешала Оскару выбросить эту проблему из головы, заключалась в том, что ни Райан, ни Келлер не соответствовали его представлению о религиозных фанатиках. Оба эти человека, очевидно, были весьма умны и начитаны. Келлер был квалифицированным преподавателем, и даже Райана можно было считать интеллектуалом; конечно, сотрудник ФБР не выказывал той религиозной ограниченности и суеверий, с которыми Оскар сталкивался среди более примитивных христиан, протестантов и католиков. А Келлер даже не признавал христианства. Особенно Келлер с его непринужденными, доброжелательными манерами совершенно не походил на ознобленного нервного «ненавистника», каким по представлению Оскара должен был быть антисемит.
Помимо этих соображений, было некое правдоподобие в том, что утверждали оба этих человека, и это действительно его беспокоило. Он был уверен, что есть какая-то «хитрость», и что очевидный смысл их утверждений развалится при более тщательном изучении. Однако, до сих пор, перебирая в голове их доводы и обращаясь к книгам в собственной библиотеке, он не мог найти, в чем они ошибаются. У Оскара был список из десятка изданий, которые он хотел просмотреть в Библиотеке Конгресса, чтобы решить этот вопрос.
Во время долгой поездки домой с лыжного курорта в понедельник ночью, когда Аделаида уснула, положив голову Оскару на колени, он впервые смог поразмыслить над причинами, почему его так беспокоит антисемитизм Келлера и Райана. Больше чем отрицательный стереотип евреененавистников, который он слепо воспринял из средств массовой информации, его беспокоило противоречие с его собственными идеями, касающимися расы и истории, которые нелегко ему дались, и от которых ему было непросто отказаться.
Он осознал, что в прошлом был склонен к некоторой одномерности в своих размышлениях на эту тему. Этой одномерностью был интеллект. В представлении Оскара человеческие расы различались просто по умственным способностям. Конечно, люди между собой отличались, но в среднем можно было с приемлемой точностью оценить интеллект расы, отмечая их исторические достижения, или изучая показатели достаточно большого числа людей в выборке. По любому стандарту чернокожие были низшей расой, и скрещивание между ними и Белыми только ухудшало породу последних. С другой стороны, евреи, очевидно, обладали такими же умственными способностями, как и любые другие Белые – возможно, даже более высокими, если судить по их нынешним показателям, а не историческим достижениям, которые, он должен был признать, были довольно ограниченными, несмотря на их собственное тщеславное хвастовство тем, что они изобрели единобожие и веками служили моральным светочем для народов во всем мире.
Чем больше он размышлял над своей расовой схемой, тем больше видел ее несоответствия. Она действительно была слишком упрощенной. Имелось слишком много фактов, которые в ней не учитывались. Жители Востока, например, явно, и физически и психически, отличаются от Белых, но можно ли с уверенностью утверждать, что они отсталые? Конечно не на основе интеллекта, измеряемого с помощью обычных тестов определения уровня умственного развития. Каково же в таком случае их место в его расовой иерархии?
Ясно, что действительность расовых различий была многомерной. Средний интеллект был только одной из многих, многих черт, которые различались от расы к расе. На самом деле то, что он считал «интеллектом» несомненно, было сложной характеристикой, которая должна разделяться на множество составных частей: некоторые расы казались более умными в одном отношении, тогда как другие – в другом.
Чернокожие, например, имели способности к речевому и поведенческому подражательству, которое часто скрывало реальные недостатки их познавательного интеллекта. Эта защитная окраска черных была знакома Оскару по университету, где он встречал множество черных с замечательно развитыми общественными навыками, способных прекрасно вращаться в кругах белых и создавали впечатление толковых и способных. Они говорили и одевались как Белые; они отделили себя от основной части своей расы и казались более похожими на Белых, чем на черных, если не обращать внимания на очевидные физические различия.
Однако во время тестов ни один из них не мог достичь умственного уровня Белых. Большинство из них, казалось, сами знали об этом, и поэтому избегали ситуаций, когда они могли подвергнуться испытаниям. Они как чумы избегали точных дисциплин, концентрируясь на общественных дисциплинах, а те очень немногие, кто действительно изучал математику, технику или научные дисциплины, показывали одинаково заурядные результаты.
Так что, если оценивать расы на основе способностей, требуемых, чтобы хорошо выступать на сцене, черные получат намного более высокую относительную оценку, чем, если оценивать их по способности иметь дело с отвлеченными понятиями и решать на их основе соответствующие задачи. Поэтому следует быть очень осторожным в оценках «отсталости» и «превосходства». Они имеют смысл, только когда относятся к определенной, ясно обозначенной характеристике. Раса, оцениваемая как низшая по одной мерке, может оказаться более развитой, исходя из другой.
Ну и прекрасно. Ему придется значительно пересмотреть свои взгляды. В прошлом он подходил ко всему слишком упрощенно. Вместо того чтобы тщательно и бесстрастно анализировать факты, он горячо реагировал на очевидное мошенничество в новостях и развлекательных СМИ, которые стремились убедить всех и каждого, что черные «равны» Белым по интеллекту, творческим способностям, оригинальности и предприимчивости: что их чувства, наклонности и мышление точно такие же, как у Белых, или что у Белых были бы совершенно одинаковые характеристики с черными, окажись те в той же самой среде, что и черные.И в своей реакции он сосредоточился на самом легко опровержимом элементе мошенничества: а именно, что у черных, в среднем, такие же познавательные способности, что и у Белых.
И каковы же могут быть выводы из более близкого к действительности многомерного представления о расовых различиях? Как это отразит роль евреев в его схеме фактов? Ни Келлер ни Райан не согласились с его предположением, что евреи относятся к Белой расе. Несколько книг, которые он искал, описывали расовую историю евреев. Он хотел сначала ознакомиться с фактами, а затем подумать об их значении.
А что, если ближневосточное происхождение евреев и последующая история наградили их значительными генетическими различиями по сравнению с Белыми европейского происхождения? Келлер и Райан утверждали, что евреи обладают особым видом врожденной недоброжелательности, генетически обусловленной ненавистью к миру, которая выражается во всеобъемлющей, хотя и умно замаскированной, кампании против их Белых соседей. Для Оскара это казалось фантастикой.
Более определенными были некоторые заявления Келлера и Райана о еврейском контроле над новостными и развлекательными СМИ, и целях использования этого контроля. Если эти утверждения окажутся верны, то косвенно поддержат все их обвинения против евреев. Если же это неправда, Оскар сможет с легким сердцем отвергнуть их идеи. Несколько книг, которые он искал в Библиотеке Конгресса, касались людей, управляющих средствами массовой информации.
|
|
 Распечатать  Сообщить соратнику
|
|
| Problems viewing this website? Its layout was optimized for viewing with an Internet Explorer (ver. 6.00 +) or compatible browser. The encoding used is "UTF-8". |
|
© 2010, Русское Дело
|
| |
