|
 |
|
| 19-Й ГОД СМУТЫ |
|
НАША РАССЫЛКА:
«RSS» И «TWITTER»:
| (Памятуйте, что врагу видно, кто читает нас на «Твиттере»!) |
ПОИСК ПО УЗЛУ:
|
|
|
|
| |
|
«Нет рыбы без кости, а жида без злости» |
|
|
| |
|
|
|
| |
ОХОТНИК
Эндрю Макдоналд
I
Когда Оскар подъехал к месту на стоянке у края огромной заасфальтированной парковки, пустая банка из под пива хрустнула под одним из передних колес. Он выключил фары и огляделся. Да, это было хорошее место: он прекрасно видел каждый автомобиль, сворачивающий с единственной подъездной дороги к стоянке, где ему приходилось тормозить и почти останавливаться под слепящим светом ртутной лампы на столбе. Отсюда ему также было хорошо видно, в каком ряду стоянки в конечном счете оказывалась каждая машина. Он поднял повыше воротник пальто, включил радио, нашел ФМ-станцию, которая передавала его любимую сонату Шуберта, и приготовился ждать.
Прошло почти 20 минут, пока он не заметил то, чего ждал. Коричневый спортивный фургон въехал на стоянку, почти не притормаживая и подпрыгнув на наклонном въезде. Шины фургона завизжали, пока он делал поворот наверху. На мгновение Оскар увидел лица двух пассажиров: водителя, мулата с лохматой папуасской причёской «афро» из мелких завитков и женщину рядом, темноволосую и с довольно широким носом, но явно Белую.
По высокой антенне фургона с оранжевым пинг-понговым шариком на верхушке Оскар без труда следил за движением фургона, когда тот свернул на четвертую полосу от того места, где стоял его собственный автомобиль.
Оскар подождал, пока фургон остановится, запустил двигатель и тихо двинулся со своего места, следуя по пути другой машины. Он хотел ещё раз взглянуть на эту пару прежде, чем они войдут в универсам, для уверенности. Затем он выбрал бы другое место на стоянке, как можно ближе к фургону, и подождал бы их возвращения.
В то время как Оскар осторожно катил между двумя рядами припаркованных автомобилей, он не мог видеть пару в свете своих фар, пока не оказался почти напротив их фургона. Оба стояли с пассажирской стороны машины и, очевидно, о чем-то спорили.
Внезапное дерзкое желание охватило Оскара: почему бы не сделать это теперь и не ждать, пока они пойдут в магазин, а потом вернутся? В поле зрения не было ни других машин, двигающихся по полосе, ни других пешеходов, кроме тех, в дальнем конце стоянки у входа в магазин. Но, довольно некстати, коричневый фургон и эта пара были справа, а стекло в машине Оскара с пассажирской стороны было поднято. Ему показалось слишком трудным наклоняться через сиденье и опускать стекло вниз под их взглядами.
Успеет ли он развернуть машину и вернуться на полосу раньше, чем появится ещё кто–нибудь, или эта пара уйдёт? Возможно, теперь ему стоит выйти из машины и выстрелить в них стоя. Его ладони вспотели, он почувствовал, что его мускулы напряглись, пока мысли, как молнии, пролетали в его сознании.
Но как раз в том миг, когда он поравнялся с фургоном, он заметил свободное место через три машины, тоже справа. Отлично! Он остановится там. Если никто не появится, он даст задний ход и скатится вниз по полосе в противоположном направлении, а фургон на сей раз окажется у него слева.
Несмотря на холодный вечерний воздух, пот градом катил по его щекам, пока он старался успокоить свои нервы. Так с ним бывало всегда перед боевой операцией. Даже во Вьетнаме, каждый раз, когда он должен был лететь на своем «Фантоме Ф4» под смертельный зенитный огонь над Севером, ему приходилось бороться с этим нервным, потным чувством. Как только он попадал в гущу событий, страх исчезал; но перед этим всегда был скверный промежуток – время, когда еще можно было отступить.
Он судорожно сжал рулевое колесо, и машина задергалась, пока он маневрировал на месте стоянки. Быстрый взгляд назад, и включив задний ход, он быстро развернул машину.
Через пять секунд он снова был напротив пары. Резко остановил машину, непроизвольно заглушив двигатель. Проклятье! В зеркале заднего вида он увидел толстую женщину с двумя пакетами продуктов в руках и маленького ребенка, тащившегося за ней, которые уходили с проезжей полосы на расстоянии примерно 60 метров. Заросший мулат и его довольно плотная подруга с одутловатым лицом замолчали и обернулись, глядя прямо на него. Они были примерно в трех метрах от открытого окна машины.
Мгновенное спокойствие охватило Оскара, то спокойствие, которого он ждал. Плавным движением, ни слишком быстрым, ни слишком медленным, но точным и рассчитанным, он вынул винтовку из-под одеяла на заднем сиденье, поднял ее к плечу, и уперев левый локоть в дверь, дважды нажал на курок.
Эхо от выстрелов, разрывающее уши, прокатилось по огромной стоянке. Оскар спокойно положил винтовку, снова завел двигатель и, набирая скорость, плавно покатил к наклонному выезду. Когда он поворачивал в конце полосы, то притормозил, чтобы взглянуть назад на фургон. Тело мулата валялось у дороги, а женщина, очевидно, упала назад к фургону, и ее не было видно. Оба выстрела были в голову, и Оскар был совершенно уверен, что и мужчина и женщина были мертвы. Он видел, что их черепа буквально взорвались фонтаном кусков костей, мозгов и крови, когда в них с огромной скоростью ударили пули.
Ледяное спокойствие не оставляло Оскара до самого дома. Только поставив машину в гараж, войдя в дом и сняв пальто, он поддался радостному возбуждению, которое всегда чувствовал позже. Он довольно насвистывал, пока быстро чистил винтовку, а потом вернулся в гараж. Ему потребовалось всего две минуты, чтобы снять поддельные номерные знаки и заменить их настоящими.
Оскар тщательно проверил приклеенные пластиковые буквы и цифры на выпрямленных пластинах. Его беспокоило, что клей может не удержать толстые пластмассовые детали на металле, особенно при такой холодной погоде. Он мягко поддел букву с краю лезвием карманного ножа. Клей сначала держался, а потом постепенно поддался, так что можно было вставить лезвие между пластмассой и металлом и, через несколько секунд усилий полностью отделить всю букву. Это успокаивало, но он все еще помнил, как несколько дней назад, приехав домой обнаружил, что цифры полностью отвалились от пластины! После этого он перепробовал различные клеи. Потребовалось почти двадцать минут, чтобы отделить все пластмассовые детали и перестроить их на сей раз в новой комбинации, но он не жалел о потраченном времени.
Как удачно, подумал он, выключая свет в гараже, что его машина была самой обычной модели. В столичной области Вашингтона должно быть не менее десяти тысяч золотистых седанов марки «Форд», практически неотличимых от его машины. Однако он испытывал свою удачу, продолжая использовать тот же самый modus operandi – почерк. Шесть раз за немногим более чем три недели – точнее, за 22 дня, – на той же машине, с той же винтовкой, по той же «программе», только на разных стоянках автомобилей и с разными номерными знаками, – это уже действительно многовато, подумал он про себя.
Ещё более двух недель назад он решил, что он не будет менять свой почерк, пока средства массовой информации не прервут свое молчание в отношении убийств. После первого двойного убийства три недели назад поднялся большой шум в новостях. «Расово-смешанная пара расстреляна около автостоянки!» – кричал заголовок в «Вашингтон Пост», и другие средства массовой информации также подчеркивали, что жертвы были черным мужчиной и Белой женщиной, хотя корреспонденты тогда никак не могли знать, что стрелок действует по расовым мотивам. Порочность такого намерения, которое он мог иметь, очевидно, была для них слишком возбуждающей, чтобы не поддаться искушению предположить это.
Когда четыре дня спустя произошло второе двойное убийство, о нем лишь кратко упомянули на внутренних страницах «Вашингтон Пост» и затем просто замолчали. О третьей, четвертой и пятой застреленных парах СМИ молчали, как будто набрали воды в рот. Причина была очевидной: через некоторое время между вторыми и третьими отстрелами до людей из СМИ наконец дошло, что эти убийства действительно имели расовую подоплеку, и осознание этого их испугало. Они не хотели поощрять возможных подражателей, или даже дать надежду многим американцам, которые приветствовали бы любого, кто начнет отстрел расово смешанных пар.
«До сих пор эти писаки действительно должны были лезть из кожи вон стараясь удержать крышку на котле, – усмехаясь, думал Оскар. Но дольше тянуть они не смогут». Он подозревал, даже был почти уверен, что его вечерняя работа просто взорвет этих ублюдков.
В проходе между гаражом и домом Оскар заколебался. У него была кое-какая бумажная работа, которую следовало закончить, чтобы его новое контрактное предложение было готово к встрече с полковником Эрикссоном в четверг. Но он не мог заставить себя заниматься бумагами сегодня вечером, а звонить Аделаиде было уже поздновато. И он решил перед сном провести несколько часов в своей мастерской. Довольный решением, он щелкнул пальцами и снова начал насвистывать, спускаясь вниз по лестнице в подвал.
Оскар Егер по профессии был инженером-консультантом, а по наклонности – мастером на все руки и, временами – изобретателем. После увольнения из Военно-воздушных сил в 1976 году, он вернулся в институт и получил дипломы инженера по электротехнике и вычислительной технике. Он начал наниматься консультантом еще до окончания дипломной работы в Университете Колорадо. Затем он открыл своё предприятие в области Сан-Франциско и через знакомого в ВВС по Вьетнаму, теперь офицера по размещению заказов в Пентагоне, получил ряд договоров на проектирование. Именно эти контракты заставили его переехать в Вашингтон четыре года назад.
По существу, Оскар мог вообще не работать: выплаты за использование одного из его патентов на антенны, были достаточными, чтобы удовлетворять его довольно скромные потребности. Он работал, не столько потому, что стремился накопить побольше денег в банке, а потому что считал хорошей идеей поддерживать свои навыки. Кроме того, дополнительные доходы позволяли ему постепенно пополнять свое лабораторное оборудование, которое было чертовски дорогим. Так или иначе, работа чудесно совпадала с его собственными наклонностями любителя мастерить, так что он всё делал по собственному графику, причем почти никогда не тратил на всё больше 20 часов в неделю.
Оскар легко передвигался между стойками электронной аппаратуры, стараясь не наступать на соединительные кабели и пробираясь в угол, где тихо жужжал и чирикал компьютер. Он просмотрел сложенную гармошкой распечатку, которую принтер медленно извергал весь вечер и с удовлетворением отметил, что расчеты новой антенны почти закончены. Если дела и дальше пойдут хорошо, он сможет выполнить всю работу, под которую он старался получить следующий контракт ВВС ещё до его подписания в четверг.
Конечно, он не скажет Эрикссону об этом. Он будет постепенно выдавать результаты следующие шесть месяцев. Министерство ВВС будет довольно, и у Оскара будет достаточно возможностей заработать на новый спектроанализатор, о котором он мечтал.
Оскар считал, что если бы не проклятое заполнение бумаг, работа по этому правительственному договору была бы идеалом. Но каждый контракт требовал заполнения буквально сотен страниц абсолютно идиотских бланков, инструкции к которым были невыносимо тупыми. «Какой процент Ваших поставщиков и субподрядчиков в течение последних трех лет составляли чернокожие?» – хотело знать правительство. «Сколько из них имели испанские фамилии? Сколько было американских индейцев, азиатов или жителей Алеутских островов? Равнялись ли проценты в каждом из вышеупомянутых случаев, по крайней мере, долям соответствующих меньшинств в рабочей силе округа или муниципалитета, в которых выполнялась работа по данному договору? Использовали ли Вы когда-либо преднамеренно средства договора для оплаты поставок у компании, которая не выполняет инструкции 148 c. (4) или 156 a. (1) Комиссии по равным возможностям найма на работу? Если да, то почему? Дайте полные сведения». И так далее, и тому подобное.
И ведь эти сволочи действительно проверяли ответы! Однажды Оскар попробовал сократить писанину, небрежно написав «не применяется» поперек целой страницы вопросов о том, какой процент рекламного бюджета подрядчика пошел в СМИ, специально ориентирующиеся на рынки национальных меньшинств, использует ли в своей рекламе подрядчик иллюстративный или фотографический материал, демонстрирующий служащих и/или клиентов подрядчика, как представителей разных рас (и если не использует, то почему?) и т.п.
Бланки вернулись обратно с сопроводительным письмом на восьми страницах от одного из чиновников по вопросам соблюдения правил из Отдела равных возможности при приеме на работу в Пентагоне, полным елейного ханжества о важнейшем характере программы правительства по соблюдению «расовой справедливости» и требований полностью ответить на каждый вопрос. В конце концов, Оскар был вынужден представить копии своих бухгалтерских отчетов с разбивкой по статьям, чтобы убедить этого лицемерного осла, что он ничего не рекламирует и не имеет ни служащих, ни клиентов, и поэтому не следует ожидать от него объяснений, почему в его несуществующих иллюстрированных рекламных объявлениях нет улыбающихся черных, коричневых, восточных и белых лиц как его «служащих/клиентов» в требуемой расовой пропорции.
Он почувствовал, как у него закипает кровь от раздражения, когда вспомнил о бумажной писанине, ожидающей его по новому договору. Ну, наверное, ему удастся упросить Аделаиду сделать всё это завтра вечером. И он выбросил мысль о бумагах из головы, включая свет в своей мастерской. Оскар переделал весь подвал, который раньше состоял из двух спален, комнаты для отдыха и ванной, под свои специфические потребности. Компьютер и лаборатория электроники расположились в бывшей комнате для отдыха, химическая лаборатория – в одной из спален, а небольшая, но хорошо оборудованная механическая мастерская была в другой, а ванная также выполняла роль фотолаборатории. В общем, там было установлено больше чем на полмиллиона долларов современных научных приборов и станков, и они хорошо служили ему в работе и развлечениях, причем граница между этими двумя видами деятельности часто была очень размытой.
Сегодня вечером, например, он намеревался завершить проект, который не имел никакого отношения к его работе по контракту с Военно-воздушными силами или с любым другим предприятием, приносящим прибыль. И все же это едва ли развлечение, подумал Оскар, открывая шкаф. Он вынул трубчатое металлическое устройство и тщательно осмотрел резьбу на его конце. Удовлетворенный, он положил устройство на рабочий стол около меньшего из двух высокоточных токарных станков для обработки металлов.
Потом он выдвинул ящик в нижней части шкафа и вынул предмет, обернутый в промасленную тряпку. Когда Оскар снял тряпку, в его руках оказался новый полуавтоматический пистолет калибра 5,56 мм с длинным цилиндрическим стволом. Быстро и умело разобрав пистолет, он вернул все детали, кроме ствола, в ящик.
Полтора часа спустя Оскар с удовлетворением усмехнулся, сдув последнюю металлическую стружку сжатым воздухом из шланга, а затем плавно навернул трубчатое устройство на новую резьбу с внешней стороны ствола пистолета: идеальная подгонка! Конец трубки из алюминиевого сплава с резьбой плотно вошел в выступ на стальном стволе, когда шариковый фиксатор защелкнулся на месте. Он не смог найти никаких зазоров между стволом и глушителем, когда внимательно посмотрел сквозь отверстие в стволе. Теперь – испытания.
Оскар повторно собрал и зарядил пистолет и вернулся в лабораторию электроники. Нажатие секретной кнопки над дверной коробкой заставило часть дальней стены шириной больше метра плавно повернуться под прямым углом. Щелчок выключателем в открывшейся нише, и дальний конец длинного, горизонтального туннеля, выложенного секциями 70-сантиметровой канализационной трубы, залила широкая полоса света. Оскар подвел мишень по проводу в конец туннеля и удобно устроился за подзорной трубой для корректировки огня на пристрелочном стенде. Это подвальное стрельбище, которое он построил своими руками, было известно только ему одному. При закрытой потайной двери в обрезе стены он мог стрелять даже из самых мощных своих винтовок, и ни звука не было слышно в доме наверху или во дворе его ничего не подозревающего соседа, под которым пули попадали в мишень.
Сегодня вечером, однако, шум не представлял никакой проблемы, и он оставил дверь открытой. Он сделал десять выстрелов, и звук каждого из них напоминал хлопок при раскупоривании бутылки шампанского, но даже вполовину не такой громкий. Пули кучно легли в семисантиметровый круг мишени, почти так же как это было до переделки пистолета. Оскар был доволен: теперь он мог изменить свой почерк.
II
Сообщения о выстрелах прошлой ночью еще не успели попасть в утренние газеты, но зато теленовости были уже полны ими в то время, когда Оскар готовил себе завтрак. Как он и предполагал, хозяева СМИ, наконец, решили прервать заговор молчания, которым они окружили его прежние ночные акции на стоянках автомобилей. Диктор взволнованно выкрикивал подробности: «...известно о 12 жертвах безумного убийцы ... очевидны расовые мотивы стрельбы ... более 200 агентов ФБР работают над этим делом последние две недели... в качестве подозреваемого разыскивается высокий блондин ...».
Последние слова заставили Оскара задуматься. Видимо, кто-то его заметил; это могло произойти во время четвертой стрельбы, когда он вышел из машины и стрелял стоя. Он побрел в ванную и придирчиво всмотрелся в свое отражение в зеркале: глубоко посаженные серые глаза, резкие линии выступающего носа и подбородка, желтая щетина на широком, тяжелом подбородке, несколько великоватые уши, тонкий шрам, пересекающий наискосок левую щеку – следствие несчастного случая во время катания на горных лыжах несколько лет назад, – высокий, гладкий лоб под растрепанными золотистыми волосами. К сожалению, с таким лицом трудно затеряться в толпе.
Конечно, почти наверняка никто не смог хорошо разглядеть его лицо, иначе было бы более подробное описание, возможно, даже фоторобот. Однако, в будущем он должен быть намного осторожнее. Первые несколько раз он был почти намеренно беспечен. Это был и вызов властям, и отвращение, которое он испытывал к существам, которые выбрал своими мишенями. Был и другой повод, размышлял Оскар, значащий по крайней мере столько же, сколько и другие: так сказать, терапевтическая потребность «вылечить» чувство душевного разлада, который все больше и больше охватывал его в последние годы.
Как это началось? Оскар попытался вспомнить. Случилось ли это после того, как он переехал в Вашингтон, или ещё раньше? Наверное, раньше. Он подумал, что следы зарождения этого состояния уходят во Вьетнам. Просто в Вашингтоне ему всё стало намного яснее.
Во Вьетнаме его в основном раздражали сами вьетнамцы. Попав в эту страну без особых предубеждений, Оскар быстро почувствовал сильное отвращение к вьетнамцам независимо от их пола и возраста. Ему не нравились ни внешний вид «косоглазых», ни их запах, ни ценности, ни поведение, ни их общество. Он не видел ни малейшей разницы в том, правит ли косоглазыми банда коммунистов из Ханоя или банда капиталистов из Сайгона. Он был бы просто счастлив, если бы южных и северных вьетнамцев оставили в покое, чтобы они могли убивать друг друга до бесконечности.
Оскар определенно не был пацифистом; в принципе, он не возражал ни против войн вообще, ни вьетнамской «полицейской операции» в частности. Он считал свою работу во Вьетнаме опасной, но также требующей напряжения сил и возбуждающей. Однако, существовали некоторые вещи, которые начали беспокоить его, некоторые надоедливые мысли.
Одна из них заключалась в вопиющем лицемерии и фальши американского правительства. Южновьетнамцы предположительно были «союзниками» Америки, и американские войска находились там, выполняя свои «союзнические обязательства». Но то была чистая ерунда. Косоглазые не были существами, которых можно было брать в союзники; и если бы Америка попала в переплет и нуждалась в военной помощи, никто в этой части света не шевельнулся бы, чтобы помочь ей.
Чем лучше он узнавал вьетнамцев, тем больше действовал ему на нервы самонадеянный трёп Вашингтона о «помощи в защите свободы» в Юго-Восточной Азии. Косоглазых меньше всего заботила «свобода», но даже если это было не так, то их свобода не стоила жизни даже одного его боевого товарища. Примерно такие мысли приходили в голову Оскара каждый раз, когда кто-нибудь из летчиков его эскадрильи не возвращался с боевого вылета, или когда он видел, как из вертолета выгружали резиновые мешки с телами убитых солдат.
Если бы правительство заявило всем и каждому, что действия во Вьетнаме – просто военная игра, вроде обычая в древнегреческой Спарте, дабы держать в форме военную машину США, а все фальшивые ограничения в выборе целей, которыми были связаны американские войска, просто часть этой игры, для Оскара было бы легче примириться со всем этим. Но поддерживать отговорку, что они сражаются за жизненно важные национальные интересы, и в то же время делать все возможное, чтобы избежать военной победы, которой можно было добиться: от всего этого Оскара тошнило, и наполняло глубоким унынием в отношении политических деятелей, хозяев управляемых средств массовой информации и всех остальных, кто дома составлял «Систему».
Ещё одна вещь, которую принес Оскару вьетнамский опыт, состояла в том, что он стал больше ценить таких же, как он сам Белых людей. Все летчики в его части были Белыми – по существу, они были тщательно отобранной группой Белых, элитой – и Оскар не мог удержаться от противопоставления их южновьетнамским войскам и черным американским военнослужащим в расово перемешанных американских сухопутных войсках. Это была не только его подсознательная нелюбовь к чужакам, как ответ на различия во внешности и речи; это было нечто более глубокое и фундаментальное. Это было внутреннее ощущение чуждости.
Черные чувствуют это, и они используют слово «душа» для выражения такого состояния: душа – хорошее слово, означающее духовную связь личности со всеми прошлыми и будущими поколениями своего народа, расы. Из этих корней произрастает все: физическое, умственное и духовное. Корни определяют не только, как человек выглядит, и то, как он думает и ведет себя, но равно и его общее отношение к миру.
Взять, например слово «гордость», также часто используемое черными. В нем отражаются совершенно разные мироощущения различных рас. Для Оскара и других летчиков это слово означало, по существу, чувство собственного достоинства, которое основывалось на чувстве личных достижений и успехов и больше всего – на достижении владения самим собой; оно пронизывало всё как аура достоинства, или, можно даже сказать, чести.
Для черных же «гордость» означала своего рода наглую дерзость, драчливое стремление бросить вызов любому «Беляку». Это проявлялось у них в иерархии скотного двора. Что касается вьетнамцев, то трудно сказать, есть ли вообще в их языке слово для выражения такого понятия. Вероятно, наиболее близкое существующее у них понятие переводится как «лицо». Как и у черных, это, прежде всего, социальное понятие, зависящее от отношений с другими личностями, в то время как для Белых это намного более частное, внутреннее дело.
Лично Оскару нравились не все его сослуживцы – Белые летчики; пару из них он вообще не слишком уважал. Он видел личные недостатки своих товарищей: слабости, глупости, подлость – военная жизнь обнажает истинную природу человека как ничто другое – однако они образовывали естественное сообщество. Оскар понимал их, а они понимали его. И они могли работать вместе над общей задачей и чувствовали себя хорошо, несмотря на свои индивидуальные различия. С черными и вьетнамцами ни Оскар, ни его товарищи никогда не могли образовать такое естественное сообщество.
Когда Оскар был во Вьетнаме, он не испытывал ненависти ни к вьетнамцам, ни к черным, но в нем развилось сознание того, что они представляют собой совершенно различные породы людей. Он осознал их врожденные различия, так же как различия образов жизни. Он увидел, что их обычаи и взаимоотношения есть выражение расовых душ, совершенно чуждых его собственной, и это придало ему большее чувство расового самосознания, чем прежде.
Он многое прочитал в промежутках между боевыми вылетами, пытаясь лучше понять значение своего недавно обострившегося расового сознания и пытаясь посмотреть на всё происходящее с исторической точки зрения. То, что появилось во Вьетнаме и более полно сложилось во время его научной подготовки после того, как он уволился из Военно-воздушных сил, было осознанием расовой основы истории и всего развития человечества. До этого Оскар смотрел на историю как простую последовательность событий – сражений, революций, технических достижений, связанных с датами и именами, и он имел нечеткое представление о прогрессе как своего рода цепочке событий, когда одно политическое событие ведет к другому, а достижения изобретателя или художника основывается на работах предшественников. Его новое мироощущение расставило события в их человеческой связи, все мелкие детали которого были существенны для понимания значения той связи.
Возьмем войну во Вьетнаме в качестве примера. Оскар представил себя студентом истории, читающем об этой войне в 25-м веке. Книга по истории, если она будет написана как и большинство подобных книг, рассказала бы о двух странах, одной – богатой и мощной, и другой – бедной и отсталой, старающейся сохранить независимость перед лицом внутренней подрывной деятельности и внешней агрессии. В ней был бы описан ряд политических и военных событий в бедной стране, и то, как богатая страна направила свои войска, чтобы помочь бедной справиться с ее врагами, была бы отражена политическая реакция внутри богатой страны на эти события и исследованы способы, ьлагодаря которым эти политические силы воспрепятствовали богатой стране эффективно использовать ее солдат, чтобы помочь бедной стране, так что, в конечном счете, богатая страна была вынуждена вывести все свои войска до последнего солдата и оставить бедную страну на растерзание врагам. Всё – даты и места главных сражений, число использованных войск и имена лидеров различных политических фракций в обеих странах – могли быть приведены без ошибок или упущений. И все же общее содержание книги было бы по сути совершенно бессмысленным.
Студент истории 25-го века, возможно, не смог бы понять войну во Вьетнаме, не зная, как выглядели вьетнамцы и американцы; не узнав о ценностях, поведении, отношениях и образе жизни вьетнамцев как это удалось Оскару; если бы он не получил полного представления о разложении американской политической жизни в 20-ом веке: лицемерии, ханжеской риторики, скрытых мотивах, полной безответственности руководства, общем невежестве и отчуждении граждан, роли СМИ, влиянии движения за гражданские права на военную мораль и ряд других вещей.
История – это летопись мыслей и действий людей не только как отдельных политических лидеров, художников и изобретателей, но и как членов сообществ – расовых, культурных, и религиозных – с которыми они разделяют ценности и побуждения, отношения и устремления, способности и наклонности, определенные силы и слабости. Поэтому история является летописью развития и взаимодействия различных человеческих типов: и в первую очередь рас и этнических групп. Эти исторические записи имеют значение только тогда, когда они читаются со всесторонним, подробным знанием физических и психических характеристик тех или иных типов людей, творящих историю.
С момента, когда Оскар понял эту простую истину, тревожащие вещи, которые происходили вокруг него после возвращения из Вьетнама, начали обретать смысл. Растущее потребление наркотиков Белой молодёжью, выставление напоказ гомосексуального поведения все большим числом извращенцев с благословения новостей и развлекательных СМИ; появление на публике все большего количества межрасовых пар – все эти вещи начали вписываться в картину, которую Оскар мог понять. Осознание, что цивилизация, частью которой он себя чувствовал, теряет свои отличительные черты и способность сохранить самоё себя, не только тревожило и удручало Оскара, но и глубоко подавляло его, потому что он хотел что-нибудь сделать с этим.
Если бы Оскар был более склонен к занятиям политикой, он, возможно, подумал бы о выборах на общественную должность и даже о создании новой политической партии. Но у него душа не лежала заниматься подобными вещами. Он чувствовал глубокую внутреннюю ненависть к всему демократическому политическому процессу, как и к каждому политику, с которым он когда-либо встречался лично или видел на телевизионном экране. Он не мог, без отвращения, представить себя закоренелым лжецом и делающим другие постыдные вещи, которые требуются для завоевания симпатий у испорченной и невежественной публики и развращенных СМИ, чтобы победить на выборах и получить возможность попытаться преобразовать Строй изнутри.
Он также не считал себя способным стать писакой, чтобы нападать на строй извне Оскар был не только немногословным человеком, он был человеком действия. Он предпочитал сделать что-нибудь в сложной ситуации, а не рассуждать о ней.
И когда он наконец решил действовать, то начал отстреливать расово-смешанные пары на стоянках автомобилей у торговых центров. Нельзя сказать, что он мало думал над этим вопросом: сначала он взвесил множество вариантов – от использования своего опыта в области электроники, чтобы «прорваться» в коммерческое телевидение с пиратским передатчиком и передать собственное обращение, до найма самолета в близлежащем аэропорту с тем, чтобы разбомбить здание Капитолия во время заседания Конгресса.
Он остановился на отстрелах по трём причинам. Во-первых, они ярко символизировали болезнь Америки и опасность, угрожающую его расе. Любой человек мгновенно понял бы их значение и подоплеку. Во-вторых, эти прямые действия против врага несли Оскару большее облегчение по сравнению с достаточно безличным ударом, направленным против Строя. Третьей, и наиболее важной причиной было то, что эти действия могли легко найти подражателей.. Единицы были способны работать на пиратском передатчике или провести бомбежку Капитолия с воздуха, но подстрелить расово смешанную пару на улице могли многие.
Хозяева СМИ, очевидно, учитывали это третье соображение, что и было причиной их первоначального замалчивания его действий. Теперь, когда замалчивание сообщений прервалось, они пытались предупредить любых возможных подражателей, неистово брызжа словесным ядом. Ещё не закончив завтрак, Оскар услышал, что корреспонденты на трех каналах представляют эти отстрелы как наиболее порочные и предосудительные преступления, какие только можно было вообразить. Он скривился, услышав, как четвертый комментатор мрачно описывал стрелка как «очевидно очень больного человека». Было ясно, что на этом деле большой славы он не заработает.
III
Аделаида все еще деловито стучала по клавиатуре компьютера в углу гостиной комнаты, когда Оскар вернулся из подвала. Он на секунду остановился позади нее, восхищаясь плавной прелестью ее шеи и плеч. Он подумал, что Аделаида оказалась одним из самых чудесных итогов его отношений с Военно-воздушными силами. Он встретил ее четыре месяца назад в Пентагоне, в офисе Карла Перкинса, своего приятеля по Вьетнаму, где она работала гражданским аналитиком. Аделаида выросла в крошечном городке в штате Айова, получила диплом математика в Государственном университете штата Айова и работала в Вашингтоне чуть более года.
Хотя в свои 23 года она была на 17 лет моложе Оскара, их обоих так потянуло друг к другу, что он пригласил ее на свидание еще при первой встрече. Отношения их складывались чудесно, и в последнее время она и Оскар встречались по три-четыре раза в неделю. Красивая, щедрая и сердечная, всегда жизнерадостная – она была настоящим противоядием от склонности Оскара к мрачным настроениям.
Пришло время просить ее переехать к нему – и она, конечно, ждала его просьбы – но Оскар никак не мог согласовать свои действия против Строя с таким итогом их отношений; как он мог надеяться сохранить в тайне от жены такие вещи? Ему уже сейчас было неудобно объяснять ей, почему его иногда нет дома.
В порыве Оскар склонился над ней, и в его ладони, скользнувшие под ее руками, как в чаши, легли её полные груди. Она продолжала печатать, но откинулась к нему всем телом, когда он начал мягко сжимать ее соски. Сквозь ткань блузки он почувствовал, как они отвердели.
– Эй, ты хочешь, чтобы я закончила для тебя эту заявку, или нет? – Аделаида засмеялась, все еще отчаянно пытаясь печатать, но уже начала вызывающе прижиматься к Оскару головой.
– Что?! – с чувством ответил Оскар, улыбаясь. – Уже девять часов, а я мечтал о тебе весь день. Я не смогу терпеть дольше. Оставайся у меня сегодня, а завтра мы встанем пораньше, чтобы ты закончила последнюю страницу перед тем, как поедешь на работу. – Он подхватил ее под руки и поднял ее со стула.
Встав на ноги, она повернулась и плавно скользнула в его объятия. Оскар начал жадно целовать ее в губы, шею, уши, и снова в губы. Его руки быстро расправились с кнопкой и молнией сбоку юбки, и та упала на пол под ноги. Обе его руки тут же оказались в ее трусиках.
Она прижалась к нему и прошептала в ухо: «Погоди, а нам не надо закрыть шторы или пойти в спальню?»
– Ох! Я и забыл про шторы. – Оскар смутился и побежал к окну, а Аделаида, подхватив юбку, исчезла в коридоре.
Только после полуночи Оскар снова взглянул на часы. На мгновение он остановился в дверях ванной, и его рука замерла на выключателе. Обнаженная Аделаида спала на кровати, лежа наполовину на спине и наполовину на боку, и свет, падающий из-за плеч Оскара из ванной комнаты, рельефно обрисовывал мягкие черты ее тела. Она была прекрасна – одна из красивейших женщин, которых он когда-либо встречал в жизни, высокая и изящная, гибкая, с нежной кожей, стройными бедрами, оттеняемыми длинными густыми волосами каштанового цвета, плоским животом, великолепной грудью, изящной длинной шеей и лицом столь прелестным, чистым, так по-детски мирным и невинным, что при взгляде на нее, уютно спящую на подушке, наполовину в тени ее длинных, золотисто-рыжих волос, его сердце замирало от восторга, примерно также, когда он смотрел на фантастический закат в пустыне или набредал на чудесный вид в горах. «Аделаида – истинное чудо природы», – подумал он.
Не выключая свет, Оскар подошёл к кровати, осторожно отвел в сторону ее волосы и, стараясь не разбудить, нежно поцеловал ее в губы. Несмотря на его осторожность, глаза Аделаиды широко открылись, как только губы Оскара коснулись ее губ. Одно мгновение он молча и пристально глядел в ясную, синюю глубину её глаз, и вдруг почувствовал, как её руки притягивают его к себе. Он полюбил ее снова, в этот раз более страстно, чем прежде, почти жестоко, затем повернулся и лег на подушку, а она свернулась калачиком в его объятиях и снова заснула, положив головку на его плечо. Свет в ванной продолжал гореть.
Теперь Оскару очень хотелось спать, но он еще несколько минут размышлял. Аделаида была светлым пятном в его жизни, и он глубоко полюбил ее. Но она значила для него больше, чем любимая женщина. Она олицетворяла всё, что действительно было дорого Оскару. Аделаида была сама красота и невинность, – воплощенное человеческое совершенство. Она была образцом женщины его народа и расы. И она стала высшим оправданием Оскара в его личной войне со Строем.
Он считал, что нет ничего более важного, чем добиться, чтобы в мире всегда существовали такие женщины, как Аделаида. Всё, что угрожает этому, должно быть уничтожено.
Оскар задумался об отличии его собственной системы ценностей и той, что, казалось, была нормой, или, по крайней мере, так внушали представители СМИ. Они говорят о правах человека, равенстве и святости жизни. Плосконосая, грязнокожая полукровка, с волосами похожими на проволоку, рожденная одной из таких расово смешанных пар, которые он подстрелил, так же дорога этим людям, как и золотоволосая, голубоглазая маленькая девочка, которая может вырасти и стать второй Аделаидой. На самом деле, даже более дорога. Оскару было ясно, что, несмотря на болтовню СМИ о «равенстве», в будущем, о котором они мечтают, грязнокожие полукровки унаследуют землю. Он невольно содрогнулся.
Оскар вспомнил случай, свидетелем которому был в Вашингтоне несколько лет назад, во время, когда толпы Белых студентов, христианских священнослужителей, черных активистов, персон из шоу-бизнеса и политических деятелей почти каждый день собирались у посольства Южной Африки, чтобы носить плакаты и выкрикивать речевки против апартеида. Случайно он проходил мимо посольства, когда две южноафриканских женщины, которые там работали, входили в здание. Они остановились, чтобы показать пропуска одному из полицейских, которые образовали оцепление на тротуаре, держа демонстрантов подальше от входа. Одна из женщин была высокая, поразительной скандинавской красоты, другая – довольно невыразительная брюнетка среднего роста. Несколько демонстрантов протолкались вперед, чтобы осыпать оскорблениями этих двух женщин. Оскар особенно запомнил одну молодую белую женщину, видимо, студентку университета и при нормальных обстоятельствах, наверное, довольно привлекательную, с лицом, искаженным ненавистью, которая беспрерывно выкрикивала: «Расистская сука! Расистская сука! Расистская сука!» Было заметно, что ее злость была направлена именно на высокую блондинку, как будто именно эта женщина, больше чем ее коротенькая и темноволосая спутница, представляла все то, что демонстрантку учили ненавидеть. Белый священник, стоящий поодаль в нескольких метрах, одобрительно усмехался. Священник держал плакат с надписью: «Все дети Бога, черные и белые, равны». Но некоторые явно были равнее других!
Точно также люди из СМИ лили слезы по жертвам Оскара. Они болтали и трещали о святости каждой человеческой жизни, и о том, что никто не имеет права судить другого и отнимать у него жизнь. Оскар подумал о том, как мало слез у этих комментаторов находится для жертв уголовных преступников – насильников, грабителей, вооруженных бандитов, которые каждый день убивают множество людей в Соединенных Штатах. В действительности некоторые жертвы заботили их гораздо больше, чем другие. Например, Оскар был уверен, что все они с удовольствием посмотрели бы, как его разорвут на части или зажарят на медленном огне.
Разумеется, совершенно нормально заботиться о некоторых людях больше, чем о других, стремиться защитить некоторых из них и уничтожать других. Различие между Оскаром и этими людьми состояло в том, что он не пытался отрицать этот факт, он хотел защитить своих собратьев и уничтожить тех, кто им угрожал, тогда как они, казалось, ненавидели своих собственных сородичей и любили тех, кто в корне отличался от них самих.
Он прочитал достаточно литературы 18-го и 19-го веков, и даже первой половины 20-го века, чтобы быть совершенно уверенным в том, что его собственные ценности тогда были нормой. Как же произошла эта подмена ценностей и устоев на ложные? Оскар сонно тряхнул головой. Этого он никогда не сможет понять, даже если хорошо выспится. Что ж, ответ может пождать. Он знал, что должен делать, и завтра намеревался нанести следующий удар.
IV
– Ещё кофе, сэр?
– Да, пожалуйста, – ответил Оскар официанту, оставляя ему деньги на подносе и мысленно вздрагивая от величины счета. Он откинулся назад на стуле и продолжал наблюдать за другими столами ресторана в то время как уборщик посуды подошёл, чтобы унести последнее из блюд. Оскар выбрал свой стол очень удачно. Он находился в затененной и отгороженной части зала, частично заслоняемой от главного обеденного помещения большим декоративным растением в горшке, так что Оскар мог наблюдать за другими, сам оставаясь незамеченным. Ресторан был вычурным, модным и всего в пяти кварталах от Капитолия, поэтому его часто посещали как соискатели власти, так и приличное число ее действительных обладателей: законодателей, чиновников высшего ранга, адвокатов, корреспондентов и лоббистов.
Во время обеда Оскар наметил несколько интересных кандидатов, сидевших за другими столами. Он узнал конгрессмена Стивена Горовица в возбужденной, шумной группе всего через два стола от себя. Горовица в последнее время очень часто показывали по телевидению, так как его комитет проводил слушания по новому законопроекту, разрешающему въезд в Соединенные Штаты ста тысяч иммигрантов с Гаити ежегодно. Во взволнованной речи неделю назад он осудил тех, кто выступил против его законопроекта, как тех же самых «расистов», что возражали против его более раннего законопроекта, с тех пор ставшего законом, запрещавшего иммиграцию в США Белых южноафриканцев. «Какой отвратительно уродливый карлик», – подумал Оскар, чувствуя отчетливый зуд в указательном пальце на спусковом крючке, рассматривая крысиное лицо законодателя, с бегающими, близко посаженными черными глазками-бусинками и широким кривым ртом. Но, честно говоря, пуля была бы подарком для Горовица. Оскар предпочел бы дождаться возможности застать этого человечка одного и неспешно обработать его ледорубом.
Кроме того, он все ещё не хотел так резко менять свои «объекты»; ему хотелось некоторое время продолжать отстреливать расово смешанные пары, с той разницей, что теперь он намеревался выбирать их из более состоятельных слоёв, чтобы добиться еще большей шумихи в средствах массовой информации. Превосходный кандидат для этого сидел за столом в другой стороне зала, за которым Оскар украдкой следил последние полчаса: высокий, светлокожий мулат с двумя белыми женщинами, которые, похоже, находились с ним в близких отношениях. Оскар понятия не имел, кем были эти женщины, но несколько раз он видел мулата в телевизионных новостях – однажды, причем с Горовицем, на пресс-конференции, проведенной на улице перед южноафриканским посольством. Он возглавлял организацию, которая лоббировала за законодательство о введении санкций против Южной Африки и оказании экономической помощи африканским странам, управляемых самими черными. Возможно, женщины были служащими его организации или только поклонницами известных политиков – разновидностью слишком обычной в Вашингтоне.
Наконец, мулат заплатил по счету, затем неторопливо приблизился к столу Горовица, чтобы выразить ему свое уважение, причем на каждой его руке висело по бабе. Оскар поднялся и вышел из ресторана, больше не взглянув на намеченные жертвы. Снаружи он остановился у газетного автомата и купил «Вашингтон Пост». Краем глаза он видел, как мулат и его белые спутницы вышли из ресторана и свернули налево, на усаженный деревьями и плохо освещенный тротуар. Оскар следовал за ними примерно в тридцати шагах.
Как только Оскар оказался вне ярко освещенного пространства перед рестораном, он переложил из пальто свой пистолет с глушителем и теперь держал в его правой руке завернутым в газету. Троица перед ним свернула за угол. Когда Оскар достиг угла, они уже садились в белый «Кадиллак» последней модели, оставленный у обочины. Он быстро оглянулся и оценил обстановку, чувствуя знакомую напряженность мышц и ледяной пот под мышками. Хотя по улице, где находился ресторан, время от времени проезжали машины, в переулке не было никакого движения. Самых ближайших пешеходов, группу из пяти человек, направлявшихся к ресторану, он только что миновал, и теперь они находились спиной к нему на расстоянии не менее тридцати метров.
Оскар ускорил шаги и поравнялся с «Кадиллаком», когда мулат закрыл переднюю пассажирскую дверь за этими женщинами. Оскар резко шагнул вправо и перекрыл ему путь на обочине за автомобилем. Пока мулат с удивлением и раздражением смотрел на большого Белого мужчину, внезапно выросшего у него на пути, Оскар поднял пистолет, все еще закрытый газетой, и выстрелил ему промеж глаз. Мулат без звука тяжело откинулся на машину, а затем свалился в канаву. Тщательно прицелившись, Оскар выпустил ему в голову ещё две пули, затем шагнул вперед и рывком распахнул дверь машины. Женщины не поняли, что случилось, и Оскар быстро и точно выстрелил каждой из них в голову, потом ещё дважды. Потом повернулся и быстрыми шагами пошёл назад к главной улице.
Оскар поглядел на часы, когда переехал через Потомак обратно в Вирджинию. Было всего восемь часов и ещё не слишком поздно для встречи с Аделаидой. Оскару пришлось сказать ей, что вечером он должен пообедать с офицерами, занимающимися контрактами на авиационной базе ВВС «Эндрюс» и что он позвонит, если освободится пораньше. Ему было больно лгать ей, но он не видел другого способа справиться со сложившейся ситуацией. Аделаида была умной девушкой, и, в основном, они думали одинаково, но он совершенно не хотел, чтобы она знала о его личной войне с неизбежным чувством ответственности за это. У неё не было его вьетнамского опыта, и она не прошла его длительную переоценку ценностей, чтобы понимать значение многих вещей, происходящих вокруг них, например, расового смешения. Оскар совершенно не был уверен, что сможет заставить ее принять нравственную необходимость его действий. Подобно всем женщинам, она, скорее всего, сосредоточится на личных аспектах – на том, что случилось с теми, кто стал жертвами Оскара, а не на безличном оправдании таких поступков и их значения для будущего Белой расы.
Сегодня вечером Оскару пришлось собрать всю свою решимость, чтобы убить тех двух девушек. У него не было никаких сомнений в правильности того, что он сделал, но что-то внутри него мешало ему причинять вред женщинам его расы, даже когда они явно этого заслуживали. На стоянках около универсамов было легче. Все те женщины явно относились к самым низам - ничего не стоящие белые сучки, которые вышли замуж за чернокожих, поскольку не имели никаких шансов у мужчин собственной расы. Но девушки сегодня вечером были довольно привлекательные, даже классные. Как хреново!
Что касается мулата, то его убийство Оскару определенно принесло больше удовлетворения по сравнению с уничтожением других черных. Отчасти потому, что мулат открыто проявил себя врагом Белой расы своими действиями против Белых Южной Африки, и отчасти потому, что он был таким высокомерным, надутым, нахальным черномазым. Возможно также, не будь мулата, те девушки могли бы кое-что представлять из себя. В любом случае, Оскар предполагал, что его большему удовлетворению скоро будут соответствовать увеличенные страдания в рядах противника.
Его предположение подтвердилось позже в тот же вечер. Оскар и Аделаида сидели в постели, собираясь вместе посмотреть 11-часовые новости, как они часто это делали. В этот вечер передача была какой-то неровной и неорганизованной, очевидно из-за того, что редакция новостей, получила пленку с сенсацией дня слишком поздно, чтобы успеть её отредактировать. Без какого-либо вступления диктор произнёс: «Похоже, убийца-расист снова нанес удар!»
Оскар завороженно смотрел, как камера показывала место, где он был всего три часа назад, которое теперь кишело полицейскими в форме, агентами ФБР, корреспондентами и зеваками. По словам диктора, агенты ФБР уже арестовали и допрашивали подозреваемого. Это вызвало невольную улыбку на губах Оскара.
Основное внимание новостей было сосредоточено на мулате Тироне Джонсе, которого убил Оскар. О двух белых женщинах упомянули лишь вскользь, а затем последовала длинная хвалебная речь о Джонсе и его роли в «борьбе за свободу и равенство в Южной Африке». Сенатор Горовиц дал краткое интервью, упомянув, что он виделся с Джонсом всего за несколько минут до того, как последний был застрелен, и что он потерял «дорогого, дорогого друга». Горовиц добавил, что он намерен призвать к расследованию в конгрессе США убийства Джонса и других расстрелов расово-смешанных пар. Потом он склонился к камере с мерзким злобным выражением лица: «Все, кто думают, что смогут этими убийствами остановить прогресс, которого мы добиваемся в отношениях между расами, и наши усилия сломать старые барьеры ненависти и предрассудков, разделяющие расы, страшно ошибаются. Мы используем все возможности нашего правительства и постараемся найти больного убийцу или убийц, ответственных за эти попытки. Америка продолжит свое движение к полностью расово-смешанному обществу и никому не позволит встать на своём пути».
Затем на пять секунд показали обезумевших от горя родителей одной из застреленных девушек. Аделаида сочувственно покачала головой и прошептала: «Какой ужас!»
– Если она была с этой тварью Джонсом, то заслужила пулю, – ответил Оскар.
– Ох, Оскар! Как ты можешь так говорить? Это же ужасно.
Оскар вздохнул и ничего не сказал, но про себя подумал, что необходимо поговорить с Аделаидой о некоторых вещах, и поскорее.
V
Оскар аккуратно отложил в сторону пачку газетных вырезок, которые он держал на коленях, потянулся, зевнул, полностью откинулся назад в мягком кресле и закрыл глаза. Это была трудная неделя, и ему требовалось время, чтобы кое-что обдумать. Он был почти рад, что мать Аделаиды приболела, и Аделаида улетела в штат Айова, чтобы побыть с матерью в выходные. Сам он провел все это тихое субботнее утро, читая новости и редакционные комментарии в пачке журналов и газет, которые он набрал в газетном киоске вчера вечером, после того, как отвёз Аделаиду в аэропорт.
Большая часть новостей и комментариев касалась его лично и того, что он натворил.
В новостях за последние десять дней едва ли обсуждалось что-нибудь другое. Спустя два дня после убийства Джонса – в среду прошлой недели – СМИ сообщили о взрыве бомбы в доме расово-смешанной пары в Буффало и автоматном обстреле из проезжавшего автомобиля расово-смешанной группы людей, стоявших в очереди на дискотеку в Сан-Франциско, известную своей своими разномастными посетителями. В последнем случае семь человек были убиты и более десятка ранено, а полиция арестовала двух Белых подозреваемых. По взрыву бомбы в Буффало не было никаких предположений.
В четверг, почти затерявшиеся в продолжающемся гвалте СМИ по поводу стрельбы в Сан-Франциско, промелькнули сообщения об убийстве в Чикаго двух белых женщин-сестер, предположительно живших с черными, и жестоком избиении расово смешанной пары в своем доме в Филадельфии.
Затем плотину прорвало. В пятницу появились сообщения о 19 серьезных нападениях по всей стране на расово смешанные пары или группы. Впервые СМИ признали, что это были дела множества разных борцов, хотя в каждом случае делалась ссылка на «Вашингтонского убийцу – ненавистника», а случаи за пределами Вашингтона описывались как работа «подражателей». Более чем в половине случаев были произведены аресты.
Оскар, читая подробности, недоверчиво качал головой. Большинство из тех, кто подражал ему, похоже, действовали с поразительной неосторожностью. Казалось, будто все они были старые добрые ребята, которые сидели за пивком, смотрели по телевизору передачи об одном из подвигов Оскара, а потом сказали: «Ого, чистая работа! Я думаю, что сделаю то же самое». И они пошли и сделали это, но по-детски, без всякой подготовки и плана. Остались ли вообще в Америке серьезные люди?
Более обнадёживающими были бритоголовые ребята – «скины» – которые подхватили знамя Оскара с истинным энтузиазмом. Скинов было много, они были очень заметны и без всяких колебаний врезались в расово смешанную толпу с бейсбольными битами, велосипедными цепями и кирпичами. И конечно, всё, что они делали, было совершенно незапланированно, и чаще несмертельно, хотя в одном случае несколько бритоголовых прирезали насмерть смешанную пару на улице в Кливленде. В целом, расосмесители, похоже, больше опасались встреч с бродячими бандами бритоголовых, чем убийц-одиночек.
Беспокойство действительно возросло настолько, что смешанные пары откровенно заговорили о своем страхе появляться на людях. Один общественно-политический журнал сообщил, что некоторые белые женщины в районе Лос-Анджелеса, которые раньше брали своих детей-полукровок с собою за покупками, теперь стали оставлять их с соседями. В одном интервью владелец ресторана в Вашингтоне подсчитал, что с тех пор как СМИ начали сообщать о нападениях, число посетителей – смешанных пар снизилось у него в заведении более чем на восемьдесят процентов.
Ответ Строя был неистовым, злобным и массированным. Оскар был удивлен. Он, конечно, ожидал большого шума в СМИ и крупных полицейских мероприятий, но совершенно не мог представить таких водопадов гнева и ненависти. Некоторые выступления по телевидению политических деятелей, церковников, педагогов и других лиц были совершенно бессвязными от выражаемых чувств. Один христианин-евангелист неудержимо сотрясался, но не от горя, а от гнева, осуждая нападения на расово-смешанные пары как дьявольскую попытку сорвать «Божий план для Америки». Раввин с подобными же чувствами буквально завывал с пеной у рта. Президент Йельского университета Болдуин Джаккомо заплакал, признаваясь, как ему «стыдно», что он – белый и его кожа того же цвета, что и у «этих больных, сумасшедших существ», совершивших расовые нападения.
Следя за этим последним выступлением, Оскар задавался праздным вопросом, как этот добрый ученый ответил бы, если предположить, что некоторые из нападений могли быть делом черных сепаратистов, скажем, мусульман Луиса Фаррахана, которые по тем же самым причинам, что и расово-сознательные Белые, выступают против расового смешения.
В то же время Оскар сознавал, что в том, чему он является свидетелем, здравый смысл не играет никакой роли. В некотором смысле слова всех этих выразителей общественного мнения мотивировались религиозными чувствами, даже притом, что некоторые из них могли считать себя агностиками или атеистами. Они следовали религиозному убеждению, что расово-смешанная Америка лучше, чем Белая Америка, что ребенок мулата лучше Белого ребенка, а Белая женщина, которая выбрала черного спутника, лучше той, которая выбрала Белого. Оскар знал, что эти деятели будут отрицать, если такой вопрос задать им прямо; они будут увиливать от ответа и ходить вокруг да около, говоря о «человеческом достоинстве», «равенстве» и тому подобном, но было совершенно ясно, во что они верят в действительности.
Каким-то образом Оскар всегда знал, как на самом деле обстоят дела. Он опять подумал о ненависти, которую видел тогда перед посольством Южной Африки на лице молодой женщины-демонстрантки и одобрительный взгляд стоящего рядом священника. И всё же это его по-прежнему удивляло. Он знал, что Америка насквозь прогнила, что ее разложение пустило глубокие корни, и многие слои населения страны питаются от этих корней, и будут сопротивляться любым попыткам их выкорчевать. Но реакция на его нападения на кровосмесителей была гораздо большим, чем просто защита своих корыстных интересов. Оскар тряхнул головой от удивления. Совершенно ясно, что между ним и этими людьми лежала непроходимая пропасть, и не просто из-за различных интересов, но и ввиду непохожего восприятия действительности и духовных расхождений.
Комментарии в печати были более последовательными, чем заявления по телевидению, но такими же злобными. Передовые статьи призывали к принятию нового федерального закона, вводящего автоматическую смертную казнь любого осужденного за преступление на расовой почве, причём одна из наиболее эмоциональных статей вышла из-под пера автора, выступавшего в течение многих лет против смертной казни вообще.
Директор Американского союза борьбы за гражданские свободы в пространном письме редактору газеты «Нью-Йорк Таймс» доказывал, что общие гражданские права подозреваемого в преступлении должны временно отменяться, если Белый обвиняется в нападении на небелого на расовой почве. Третий автор, законодатель из штата Массачусетс, предложил, что из-за трудностей в доказательстве мотивов, всякий раз, когда подозревается Белый, а его жертва – относится к другой расе, то бремя доказательства невиновности должно быть переложено на подозреваемого и он сам должен будет доказать, что его действия не имели расового мотива, дабы избежать особых наказаний, предусмотренных за совершение «преступлений на почве ненависти».
Однако приз за злобу был взят постоянным ведущим рубрики в газете «Вашингтон Пост», Дэвидом Джейкобсом. В своей колонке за прошлую пятницу он утверждал, что судя по почерку убийства в районе Вашингтона и нападения на расово смешанные пары в других местах, были совершены сексуально озабоченными Белыми мужчинами, которые завидуют большей сексуальной привлекательности черных мужчин для Белых женщин. Он даже сделал экскурс в историю, приписав тот же мотив сексуальной несостоятельности Белым, которые линчевали черных в начале века. Затем Джейкобс сделал вывод, что весь Белый расизм коренится в сексуальной зависти. И в заключение он написал, что Белый расизм будет оставаться величайшим злом, угрожающим всему миру до тех пор, пока Белая раса не исчезнет с лица земли, а правительство, чтобы приблизить этот день, должно еще больше поощрять межрасовые браки. По его мнению, налоговые льготы для смешанных пар были бы хорошим шагом в этом направлении.
Эта колонка привела Оскара в бешенство, когда он впервые прочёл ее восемь дней назад. Перечитывая её сегодня, он старался понять, что собой представляют люди вроде Джейкобса. Что ими движет? Джейкобс, похоже, относился к иному сорту, нежели пришибленный виной президент Йельского университета или оскорбленные священники и политические деятели. Из слов его статьи сквозила неприкрытая, холодная ненависть. Для него Белые были подобны особо опасным бактериям-спирохетам, для избавления от которых следует разработать антибиотик.
По крайней мере, этот Джейкобс больше ничего не напишет для «Вашингтон Пост», с большим удовлетворением подумал Оскар. Он принял решение позаботиться об этом на прошлой неделе, как только прочёл писания Джейкобса. И он выполнил своё решение в течение нескольких часов.
К несчастью для Джейкобса, его заметка была не единственным местом в газете за прошлую пятницу, где упоминалось его имя. В разделе газеты под названием «Стиль» сообщалось об «издательской вечеринке» в связи с появлением новой книги другого автора «Вашингтон Пост». Хозяином вечеринки, упоминаемой в статье из «Стиля» оказался коллега автора, Дэвид Джейкобс, который принимал гостей в своей роскошной квартире в Джонс Корт. Статья привлекла внимание Оскара только потому, что он заметил мерзкий взгляд конгрессмена Горовица на фотографии среди гостей на вечеринке у Джейкобса.
Короткий звонок в «Вашингтон Пост» позволил установить, что Джейкобс обычно не появляется в своем офисе раньше 2 часов дня. На карте Вашингтона Джонс Корт оказался длинной тупиковой улицей, тянущейся целый квартал. Как оказалось, на улице было только одно здание, которое выглядело подходящим для размещение шикарных квартир, и когда Оскар заехал в оставленную без присмотра подвальную стоянку сразу после полудня, он тут же заметил автомобиль с пропуском для сотрудников «Вашингтон Пост» на ветровом стекле.
Когда полчаса спустя Джейкобс спустился вниз, чтобы сесть в свою машину, он так никогда и не узнал, что отправило его на тот свет.
Вспоминая потом, как он убил Джейкобса, Оскар едва мог поверить, насколько легко это произошло. Не было даже нервозности и пота, которые предшествовали каждой из его более ранних операций. Он сделал все настолько спокойно – можно было даже сказать, «непринужденно» – как будто доставил по адресу пиццу, а не совершил убийство среди бела дня. Несомненно, отчасти это произошло из-за счастливого стечения обстоятельств: находки ключа к адресу Джейкобса сразу после прочтения его колонки, его привычки поздно появляться на работе, оставленного без присмотра гаража, пропусков для сотрудников на ветровом стекле, скорого и удачного появления Джейкобса в то время, когда не было свидетелей...
Стремительность, с которой работа была закончена, доставила Оскару чувство гордости. Он улыбнулся, подумав, как эта стремительность возмездия, должно быть, расстроила коллег Джейкобса. Но гордость Оскара была умерена беспокойством: он должен принять меры против самонадеянности и небрежности. Раньше он никогда так опрометчиво не направился бы к своей мишени средь бела дня.
Когда Оскар разбирался в событиях последних недель, его несколько раздражало еще кое-что, некое чувство бессмысленности. Куда он движется? Какого итога своих действий он добивается? Должна ли его деятельность оставаться своего рода оздоравливающим увлечением? Или теперь, когда он достиг своей начальной цели, вызвав массовый ответ на свои нападения на смешанные пары и обрел некоторое число подражателей по всей стране, ему, возможно, следует достойно уйти и жениться на Аделаиде?
Он вздохнул от таких видов на будущее. Он знал, что не сможет уйти. Его захватил бы прежний недуг. Оскар был не из тех людей, кто может стоять в стороне и наблюдать за уничтожением своей расы и цивилизации как непричастный свидетель. Он должен был действовать. «Достаточно ли выбирать цели случайно», – спрашивал он себя, – Дэвида Джейкобса, Тирона Джонса или, возможно, Стивена Горовица?» Хватит ли их, чтобы успокоить его совесть и в то же время более или менее благополучно жить с Аделаидой?
Оскар не был полностью убежден, что это возможно. Вместе с тем его не слишком тянуло продолжать отстрел межрасовых пар каждые три-четыре дня. Теперь это казалось неоправданным риском. Если ему все же предстояло играть с судьбой, то он склонялся к тому, чтобы поднять ставки и отправиться за более крупной добычей. Но кто следующий? И почему? Какой, вообще должен быть замысел?
У Оскара не было ответов. Он снова вздохнул и повернулся в кресле. Равнодушно поглядел на стопку газет и журналов на столе перед собой, и его глаз снова упал на фотографию гостей на вечеринке у Джейкобса в «Вашингтон Пост» за прошлую пятницу. Он взял газету и внимательно целую минуту смотрел на лицо конгрессмена Стивена Горовица. Какое уродство! Какое крайнее воплощение зла! Слабое, мрачное подобие улыбки медленно мелькнуло на его губах, и он пробормотал про себя: «Вопросов не задавай; сделай иль умирай».
Оскар отложил газету в сторону. По крайней мере, одно решение он принял.
|
|
 Распечатать  Сообщить соратнику
|
|
| Problems viewing this website? Its layout was optimized for viewing with an Internet Explorer (ver. 6.00 +) or compatible browser. The encoding used is "UTF-8". |
|
© 2010, Русское Дело
|
| |
